Беседовать с ней он тоже пытался.

— Ты говорила, что нервничаешь из-за моей работы. Это я понять мог. Но теперь я работаю у отца, в приличном месте, бояться больше нечего. Так почему у тебя теперь шалят нервы?

На что она вполне резонно отвечала:

— Если б человек мог объяснить, отчего у него шалят нервы, он был бы не болен, а здоров.

Замкнутый круг. И никаких перемен.

Но он знал причину. Он был абсолютно уверен: она жалеет, что вышла за него замуж. Сама она об этом, может, и не знает, но так оно и есть. Да, она любила меня, когда выходила замуж, видит Бог, любила. Она и теперь меня любит, но все равно этот брак для нее — погибель. Нет, конечно, она меня не бросит, и я ее не брошу. Никогда. Я, сын моих родителей, моих предков — до седьмого колена. Мужчина не бросает жену и ребенка. Да я и не смог бы. Я не могу жить без тебя, Агги! Ну почему, почему ты так переменилась? Почему?

И опять на новый круг. Без конца.

В дверях вагона давка. Все горожане — с лицами землистого цвета, в темной мрачной одежде — несут в руках яркие, алые и зеленые свертки. Он и забыл, что послезавтра Рождество. А вот и сам Санта-Клаус: втиснулся в вагон, уцепился за верхний поручень неподалеку от двух испуганных, обалдевших мальчишек.

— Что он делает в подземке? — шепнул один другому.

Санта услышал, обернулся, откашлялся.

— Оленьей упряжке тоже отдых полагается, — сказал он.

Пассажиры одобрительно заулыбались, подмигнули Санте и похлопали ребятишек по плечу.

Люди хотят от жизни не так уж много. Большинству нужно лишь место, пристанище, откуда можно без страха смотреть в будущее. И хотят, чтобы их кто-то любил.

Все, хватит философствовать. Мори с радостью выбрался на улицу, на сырой вечерний воздух и зашагал к дому, предвкушая встречу с Эриком. Как самозабвенно, как безоглядно радуется ему сын! Он представил его белоснежные ровные зубки, густеющие волосы, красные галоши на маленьких ножках, заливистый смех-колокольчик.

Войдя в дом, он увидел елку. Пушистую, остро пахнущую хвоей, вышиной с Агги. Сама Агги доставала из картонной коробки стеклянные украшения и мишуру и развешивала по веткам. Она ни словом не обмолвилась, что собирается ставить елку!

— Ты не забыла? Придут мои родители!

— Что ты, конечно, нет! Скоро индейка будет готова. Слышишь запах?

— Но елка… — беспомощно сказал он. — Елка.

— Что елка?

— Наверное, я сам виноват. Я просто не знал, что ты хочешь ставить елку. И не предупредил… У нас ведь не бывает елок на Рождество.

— Почему? У кого «у нас»?

— Ну, у мамы с папой. Они не ставят елку.

— Я знаю. Но к нам-то какое это имеет отношение?

Нет, она не перебрала. Она не пила сегодня вовсе, он увидел это сразу. Здесь дело было в другом.

— Мне кажется, — начал он осторожно, — что к нам это имеет самое прямое отношение.

— Ты о чем?

— Лично я, как ты понимаешь, ничего против елки не имею. Хоть целый лес тут поставь. Но отец… Агги, для него это будет ужасный удар. После несчастий, которые свалились на нашу семью, я не хочу добавлять ему седых волос.

— Пускай твой отец делает в своем доме все, что ему заблагорассудится. Но почему я должна лишить Эрика елки?

— Эрик этого пока не понимает, — терпеливо сказал Мори.

— Ну а я? С елкой связаны мои самые дорогие воспоминания о родном доме.

— Вот не думал, что у тебя много дорогих воспоминаний о доме. — Слова вырвались сами, и он тут же пожалел о сказанном. Нельзя бить ниже пояса.

— Намекаешь на национальные предрассудки моих родителей? Так ведь и твои не отстают. По этому предмету у всех «отлично».

— Хорошо, не будем спорить. Но, Агата, прошу тебя, убери елку. Не надо влеплять отцу пощечину, едва он переступит порог. Мы установили какие-то отношения. Неужели надо сразу их портить? Ну, пожалуйста.

Она ответила тихо и упрямо:

— Мори, я ничего не хочу портить и усложнять. Но это наш дом, и если твой отец действительно признает меня… наш брак… то, по-моему, не стоит начинать с притворства.

— Агги, ему же под пятьдесят, он прожил тяжелую жизнь. Неужели надо его расстраивать?

— Похоже на анекдот о еврейской маме, которая лежит с сердечным приступом после каждой шалости своих детей.

— Агата, я такие анекдоты не люблю, — холодно сказал он.

— Да не лезь ты в бутылку по пустякам. Словно я антисемитка какая-нибудь. Шутки про еврейских мамаш давно вошли в пословицу. И они в самом деле держат детей у своей юбки до самой старости, разве не так? Зато вы говорите, что все неевреи чересчур много пьют. Верно?

— Я так не говорю. Я говорю, что пьешь ты.