— Почему на грудь? — шепчет Алина.

— У него повреждены рёбра, — говорит Жора. — Мать, вот выпей микстурки Роберто. Говорят, на ней он держит всех наших. У тебя, мать, воображение слишком богатое, ты не думай, иначе не сможешь никому ничем помочь. Отстранись, мать, пожалуйста, я, как врач, прошу тебя! Аль, отведи маму к Афанасию, он поможет. И скоро собрание по поводу люков.

— Джулиана пытать не будут, сказал Коля.

— Видишь, он останется жить! — воскликнула Алина, а Магдалина склонилась над мальчиком. Хотела сказать «держись», но так много в ней было собрано чужой боли, что не смогла.

— Пожалуйста, мать, иди к Афанасию!

Всей своей тяжестью навалившись на руку Наума, она поплелась из палаты. Наум буквально волок её.

— Мать, пожалуйста, отстранись, как велит Жора, — говорил он дрожащим голосом. Видно было: всеми силами он стремится сам отстраниться. — Лучше препарат, чем…

— Не надо, Наумчик, пожалуйста! Сейчас, мама, сейчас, тебе станет легче! — Алина подставляла себя под другую её руку.

Афанасия в храме не было. Алина побежала за ним. А Магдалина увидела глаза графа. То ли мерещится ей, то ли и в самом деле у этого святого глаза графа, только встретившись с ним взглядом, она глубоко вздохнула. «Надо жить» — раздался голос. Граф явился ей, когда она собралась покончить жизнь самоубийством, сказал «Иди, мать». И теперь звучит его голос «Надо жить», что означает то же: «Иди, мать». Свет из глаз графа довершает начатую Джином работу — словно зализывает в ней боль. Надо жить. Мимо Наума, застывшего в неловкой позе перед Богородицей, она выходит из храма и, едва передвигая ноги, бредёт на собрание. «Надо жить», — велит ей граф. Это значит — перестать видеть Будимирова любящим её, перестать думать о его общей с графом и Адрианом крови, он не человек, убийца, палач, садист, и её задача — поспешить спасти тех, кто может стать следующей жертвой. «Держись, Джуль, держись, Гиша», — шепчет она. Вспомнилась фраза из какого-то забытого рассказа: «Он вышел на тропу войны». Она объявляет войну убийце Будимирову. И должна сильно поспешить.

Память. Над убогостью быта, над тьмой — счастливые! Это многократно повторяющееся: «Нельзя проливать кровь», «Человек рождается однажды!» Вот сидит Властитель. Всё у него есть, чего только можно пожелать. А ведь он не производит впечатления счастливого. Счастлив Апостол. Счастлива Марика. Без солнца, без развлечений. Ну же, память, помогай!

Умел бы читать мысли, настроился бы на Марику или Апостола, и они подсказали бы, что говорить. Властитель прав, на него не нужно было затрачивать много сил. Чтобы читать чужие мысли, чтобы помочь хоть одному человеку, нужно уметь забыть о себе, любить других больше, чем себя. Ему не дано.

А может, он ещё успеет стать таким, как Апостол? Со всей пылкостью, на какую способен, стал звать их. Ведь они совсем близко, стоит только войти в лифт и нажать кнопку вниз!

Гюст хотел взорвать самолёты. Если бы сейчас, в эту минуту… Кора дала ему список выбывших из Учреждения. Список остался у Гели дома. Таких, как Апостол, не встретишь здесь. Даже Властителю не желают смерти. О себе не думают. Он видит их. Почему же не может прочитать их мыслей?!

Пытается вздохнуть. Воздух не проникает внутрь.

У них в селе умирала женщина. Разевала рот, как он сейчас, а воздух не проходил. Так и умерла — не вздохнув.

— Сядь, мальчик, — глухо, из-за тридевяти земель, доносится до него голос Будимирова. — Не выстоишь, разговор — долгий. Можно же обо всём договориться по-хорошему! Разве я желаю тебе зла? Ну сядь, сядь, — ласково воркует он. — Никто не собирается обижать тебя, тока больше не будет.

Он сел. Тока не было. Но и сел он уже не так, как привык сидеть здесь — «расползаясь» по креслу телом, а так, как сидят приживалы, готовые в любую минуту быть выбитыми из тёплого угла коленкой под зад. Чёрный поток несёт его к гибели. И губы уже готовы произнести «Апостол», «Марика». Он крепко сжимает их: лучше сдохнуть, чем предать этих святых.

— Нас не скинешь, нас не убьёшь, нас не остановишь! — снова Ярикин. — Неужели мы отдадим власть?! — Ему вторит Варламов: — Не отдадим власть! Ни за что! Смерть врагам!

Будимиров кивает: «Так!» Холёным пальцем нажимает одну из фишек, говорит лениво:

— Попробуем ещё один козырь подкинуть.

Не прошло и минуты, появился дядька. С какой надеждой, с какой нежностью кинулся к нему взглядом Джулиан! Но тут же столкнулся с взглядом Будимирова и потушил свой!

— Твой заступник! — усмехнулся Будимиров. — Хоть ты, Гиша, посодействуй, замолви за меня словечко, скажи, что я тоже графский сын! И попроси упрямца побеседовать с нами по-дружески. Ну?!

Григорий постарел, съёжился. Весёлая лысина его потухла, вместо неё — короткая пегая поросль. Вместо щёк два мешка. Губы блёклы.

— Что, сынок, разглядываешь? Не узнаешь? — грустно спрашивает Григорий. — Я сам себя не узнаю. Привык быть нужным: определял людей на работу, помогал кому мог, никого не обидел, видит Бог. А тут попусту трать время! Тоскую я, сынок, по своему курятнику… Это в юности, при графе, у нас были куры. Десяти расцветок. Пеструшки…

— Будет, будет, — остановил его Будимиров. — Я не за тем позвал тебя, чтобы ты про кур дебаты разводил, ты прикажи ему выложить правду.

— Давай, сынок, говори. Если уж говорить, то одну правду. Я тебе так, сынок, скажу, он тут — хозяин. — Григорий кивнул на Будимирова. — Большой начальник. А хозяина и начальника нужно почитать, что поделаешь, попались мы.

— А если нет никакой правды, Гиша, если я знать ничего не знаю ни про каких врагов, тогда как? Я выполнял то, что мне велели, а ни про какую оппозицию слышать не слышал.