— Ему же года три всего, разве нет? — спросила Энджи.

Широко раскрытые глаза, энергичные кивки.

— Он очень впечатлительный. Вы не думаете, что эпидемия ожирения начинается в самом раннем возрасте? И кстати, кризис образования тоже надо учитывать. Энджела, все это взаимосвязано. А Софи со своими постоянными истериками и полным отсутствием самоконтроля подавала нашему сыну отвратительный пример.

— Переходный возраст, — сказала Энджи. — И школа. Две вещи, от которых у любой девчонки крыша бы поехала.

— Я это понимаю, — кивнул он. — Но недавние исследования показали, что излишняя опека — главная причина, по которой у наших школьников наблюдаются задержки в развитии.

— До сих пор не верится, что его отменили, — добавил я. — Гениальный был сериал.

— Что?

— Пардон, — извинился я. — О другом задумался.

Думаю, не будь в комнате свидетелей, Энджи меня прямо там и пристрелила бы.

— Так что, говорите, случилось дальше?

— Переходный возраст, я это понимаю. Честное слово, понимаю прекрасно. Но правила есть правила, и нарушать их нельзя. А она? Отказалась. В конечном итоге я поставил ей ультиматум — или она сбросит десять фунтов за сорок дней, или может убираться из дома.

Под полом что-то завыло — что-то механическое, — а затем мы услышали, как горячий воздух с шипением начал сочиться сквозь половицы.

— Извините, — сказала Энджи. — Я, видимо, не расслышала. Вы поставили ее перед выбором: или диета, или вы лишаете ее крыши над головой?

— Вы слишком все упрощаете, ситуация была гораздо сложнее.

— А, значит, я чего-то не понимаю? — кивнула Энджи. — Так объясните мне, Брайан, что же я поняла не так?

— Дело не в том, что я собирался лишить ее некоторых вещей…

— Пищи и крова, — сказал я.

— Да, — кивнул он. — Дело не в том, что я чего-то ее лишил, а в том, что я пригрозилей, что сделаю это. И только в том случае, если она не проявит наконец уважения и к себе, и к нам. Я хотел превратить ее в сильную, гордую американскую женщину, обладающую моральными ценностями и чувством собственного достоинства.

— И какие же моральные ценности она усвоит, сбежав из дома? — спросила Энджи.

— Ну, я вообще не думал, что до этого дойдет. Как видите, я ошибался.

Энджи окинула взглядом кухню, затем прихожую. Моргнула несколько раз. Закинула лямку сумочки обратно на плечо и поднялась из кресла. Беспомощно улыбнулась мне:

— Слушай, я больше не могу. Просто не могу тут сидеть. Выйду, подожду тебя на крыльце, хорошо?

— Ладно, — сказал я.

Она протянула руку растерявшемуся Брайану Корлиссу:

— Была рада знакомству, Брайан. Если увидите дым за окном, пожарных можете не вызывать — это просто я там курю.

Она ушла. Брайан и я остались сидеть на диване, окруженные тихим шипением просачивающегося в дом тепла.

— Так она курит? — спросил он.

Я кивнул.

— И от чизбургера с колой тоже не отказывается.

— И при этом таквыглядит?

— Как выглядит?

— Так хорошо? Ей сколько, тридцать с мелочью?

— Сорок два. —Не буду врать, выражение его лица меня здорово повеселило.

— Пластику делала, да?

— Господи, нет, — сказал я. — Хорошая наследственность плюс куча нервной энергии. Ну и к тому же она часто ездит на велосипеде, хотя и без фанатизма.

— Хотите сказать, что это я фанатик?

— Вовсе нет, — сказал я. — У вас работа такая, и такой образ жизни вы для себя выбрали сами. Ради бога, собственно. Надеюсь, вы до ста лет доживете. Просто я заметил, что люди иногда думают, будто их образ жизни как-то связан с моральным обликом.

Какое-то время мы оба молчали. Сделали по глотку каждый из своей бутылки.

— Я все думал, что она вернется, — тихо сказал он. — Софи.

Брайан сидел опустив взгляд на ладони.

— Знаете, после нескольких лет ее постоянных выкрутасов — и это притом что у нас новорожденный на руках… Так вот, я подумал, что, может, есть смысл вернуться к воспитанию по старинке. Раньше ведь у детей не было ни синдрома дефицита внимания, ни булимии с анорексией, они не хамили старшим и не слушали музыку, в которой сплошной секс и насилие.