— А ты просто подумай, какое лицо будет у Пола, когда он увидит тебя в этих новых платьях, — дразнится Маура, играя глазками.

— Тише!

Но теперь я уже не могу перестать об этом думать. Пол наверняка навидался и городских барышень, и городских мод. Мне вдруг захотелось,чтобы он думал о том, какая я хорошенькая. Чтобы онемел от восторга.

Я наклоняюсь застегнуть сапожки, чувствуя себя несчастной и обездоленной. Возможно, я должна выйти за него и уехать из дому — чем дальше, тем лучше. Если пророчество истинно, я непрестанно подвергаю сестер опасности.

— Здравствуйте, — говорит Роза Колльер, огибая нас по пути в святая святых.

Тэсс почти запрыгивает на прилавок, чтобы изучить лежащие там разноцветные ленты.

— О! — выдыхает Маура, проводя рукой по отрезу роскошного шелка под цвет ее сапфировых глаз.

Я ссутуливаюсь на угловом диванчике. Просто невозможно заботиться о новых платьях, когда у тебя есть серьезный повод для беспокойства. Мне приходится решать головоломку: как найти себе мужа и выглядеть привлекательно и прилично, несмотря на затаившиеся в голове мрачные думы. Внезапное хихиканье Розы обрушивается на мои барабанные перепонки, и я вздрагиваю.

— Вы будете божественны в этом фиолетовом, Кейт, — говорит Елена, вручая мне образец ткани. — Ваши глаза станут словно лаванда.

Я рассматриваю образец и содрогаюсь:

— Но он такой… яркий!

— Конечно, — соглашается Елена. — Вы прелестная барышня, зачем же постоянно прятать себя в этих унылых темных платьях? Как насчет розового пояска? Вам непременно нужны пояса, чтобы подчеркнуть вашу тонкую талию.

— Только нерозовый.

Розовый — для пустоголовых девиц вроде Саши Ишида. Вроде — я поморщилась, словно ее смешок опять вонзился мне в мозг — Розы Колльер.

— Ну тогда синий. Переливчато-синий, как павлиний хвост, — не смущаясь, продолжает давить Елена.

Звонит дверной колокольчик, и мы все устремляем на него взоры. Это Брат Ишида и Брат Уинфилд, а с ними два дюжих стражника. Мое сердце, тяжело стукнув, камнем уходит в пятки.

У прилавка прижимаются друг к дружке мои сестры. Габриэль Доламор роняет моток розовой ленты, и он, медленно разматываясь, катится по полу прямо под ноги Братьям.

— Доброе утро. — Елена с невозмутимым лицом делает Братьям книксен. Вот она, главная привилегия Сестер: Елена не боится, потому что знает — за ней они не придут никогда. — Миссис Космоски в задней комнате с покупательницей. Позвать ее?

— Нет. — Брат Ишида делает паузу. Кажется, он готов держать ее вечность, и мои легкие словно наполняются свинцом. — Габриэль Доламор, ты арестована по подозрению в ведьмовстве.

Господи, благодарю Тебя.Такой была моя первая, жестокосердная мысль. Она не оставляет меня, даже когда Габриэль издает горестный придушенный крик. Стражники подходят к ней с двух сторон, и она сжимается у прилавка с лентами. Бесполезно — стражники грубо разворачивают ее, хватают за руки и связывают запястья грубой веревкой. Можно подумать, это помешает ей, если она захочет остановить их колдовством! Со связанными руками она выглядит такой маленькой, такой беспомощной рядом с двумя громадными, одетыми в черное детинами. У одного из них крючковатый нос и неровный шрам на подбородке; он улыбается так, словно арест нехороших девочек — это его привычная, славная работа.

— Не надо. Пожалуйста, не надо. Я ничего не делала! — задыхается Габриэль.

— Мы разберемся, — рявкает Брат Ишида, складывая руки на груди.

— В чем… в чем меня обвиняют? И кем? — лепечет Габриэль.

— Кто, — с омерзением поправляет брат Уинфилд, словно на свете нет более важных вещей, чем правила грамматики.

Такое чувство, что Братья высосали из этой комнаты весь кислород. Да что там из комнаты! — из всего городка. Я почти не могу дышать.

— Это какая-то ошибка. Я ничего не делала! — кричит Габриэль.

Маура и Тэсс, съежившись, хватают друг дружку за руки. Миссис Космоски, сгорбившись, стоит в дверном проеме; от ее царственной осанки не осталось и следа. Она прижимает ко рту кулаки, словно старается не выпустить наружу готовые сорваться с губ слова протеста. Но она ничего не делает, чтобы помочь Габриэль. Не удивлюсь, если она ожидала чего-то подобного с тех самых пор, как арестовали Маргариту.

— Пожалуйста, позвольте мне пойти на ночь домой, к семье! А завтра я приду на суд. Я не делала ничего такого, чтобы прятаться. Я невиновна! — умоляет Габриэль, ее карие глаза наполняются слезами, а взгляд мечется по лицам в поисках поддержки, но мы ничем не можем ей помочь. То, что она невиновна, ничего не значит; значение имеет только то, что думают по этому поводу Братья.

— Мы не верим ведьмам на слово, — рычит Брат Ишида. — Вы все лгуньи и мошенницы!

— Я не ведьма! — Габриэль уже в истерике, по ее щекам ручейками бегут слезы.

Стражники тащат ее к выходу, а она бьется в их руках, и ее ботинки скребут деревянный пол. Один из стражников распахивает дверь, второй выталкивает Габриэль наружу. Она запинается ногой за ковер, и стражник отпихивает его в сторону. Габриэль бросает на нас через плечо последний отчаянный, молящий взгляд. Никто не двигается с места, и ее уводят. Братья, как призраки, выметаются следом, и за их спинами захлопывается дверь. В лавке воцаряется мертвящая, безграничная тишина.