Маура опять толкает меня.

— Еще как можешь. Мы будем приезжать в гости, дурочка.

— Но это ведь так далеко. Это не то же самое, что переехать в городок по соседству. Туда ехать два дня. Я не прощу себе, если с вами что-нибудь случится.

Некоторое время мы молчим, а потом Маура толкает меня обеими руками. Я скатываюсь с кровати и кое-как встаю на ноги.

— Не смей! — шипит она. — Не смей использовать нас как предлог не выйти за него, Кейт. Мы прекрасно сами о себе позаботимся.

Я в тоске обхватываю себя руками. Может, Маура права? Мне кажется, я знаю ответ.

— Может, мы немного нуждались в опеке после смерти Мамы…

Немного? Я каменею, вспоминая ночи, когда мы, как котята, спали втроем на одной постели. Маура тогда бледнела, худела и почти не выходила из своей комнаты, и я уговорила миссис О'Хара готовить только ее любимые блюда. А когда она все съедала, я в качестве награды вела ее в садик, колдовать. А когда Тэсс заболела скарлатиной, я осталась с ней. Во время ее выздоровления я читала ей вслух до тех пор, пока мое собственное горло не начинало саднить. Я старалась восполнить сестрам отсутствие Мамы. Я знаю, что не могу этого сделать — никто бы не смог, — но я старалась изо всех сил.

— Мне нет дела до того, что ты обещала Маме, — продолжает Маура, свирепо нахмурившись. — Ты за нас не отвечаешь, ясно тебе? Если ты хочешь выйти за Пола, лучше соглашайся, когда он сделает тебе предложение. Потому что нет гарантий, что он сделает его во второй раз.

Обед проходит как-то странно. За столом сидит миссис Корбетт и распространяется об удачном Регинином замужестве. Она в абсолютном восторге от того, какое теперь у Регины замечательное поместье, и как премило она обставила комнаты. При этом она с явным отвращением окидывает взглядом нашу столовую. Красные камковые обои на стенах не обновлялись с тех пор, как Отец был мальчишкой, а напольные ковры с цветочным орнаментом порядком поистрепались. Обеденный стол красного дерева и стулья с гнутыми спинками, украшенные завитками и драконами, безнадежно устарели: они выполнены в старинном восточном стиле, а сейчас в моде арабский. Во все дома в городе давным-давно проведено газовое освещение, а мы живем при свечах; на этом настаивает Отец.

Я слышу гул общего разговора, но едва ли разбираю слова; в какой-то момент я осознаю, что вместо этого смотрю на Елену. Хотела бы я уметь читать людей так же, как это делает Тэсс. Сестренка очень наблюдательна, прекрасно улавливает побуждения и страсти, что написаны на человеческих лицах и угадываются за словами и паузами. А я, глядя на Елену, отметила лишь ее безупречные манеры да то, как беспардонно она льстит миссис Корбетт.

Суп соленый, но в меру; отварная треска немного суховата, но неплоха. А вот когда Лили выносит главное блюдо, я вздрагиваю: это серое, передержанное жаркое. Я никогда не могу заставить себя отчитать миссис О'Хара, но потчевать гостей жестким, словно подошва ботинок, мясом как-то огорчительно. Однако, хочу я того или нет, мне приходится положить в рот кусочек, и выясняется, что я ошиблась. Тогда я зачерпываю луковой подливы; она отлично приправлена специями и замечательно выдержана. После полной вилки картофельного пюре, которое так и тает у меня во рту, желание пробовать что-либо еще пропадает. Стручковая фасоль и печеная тыква, которая обычно просто ужасна, — я уверена, что сегодня все это очень вкусно.

Я в ужасе смотрю на бледно-голубой бабушкин фарфор. Тэсс же обещала! Исправлять вкус отцовского обеда тоже небезопасно, но я сильно сомневаюсь, что он способен заметить несоответствие вида и вкуса блюд. Но так рисковать при гостях…

Я гневно смотрю на младшую сестренку, но она качает головой, широко раскрыв глаза. Мы обе смотрим на Мауру, но та, кажется, всецело поглощена разговором миссис Корбетт и Елены и старательно избегает наших взглядов. Я сосредотачиваюсь на своей порции еды, и мне наконец удается смахнуть с нее колдовской глянец. Чтобы прожевать следующий кусок мяса, требуется масса усилий, и я позволяю колдовскому налету вернуться: никто в здравом уме не выберет натуральныйвкус этого блюда.

Я снова окидываю взглядом обеденный стол. Отец ест свое пюре, миссис Корбетт вытирает салфеткой жирные губы. Даже Елена изящно вкушает печеную тыкву. Невероятно, но никто ничего не заметил. На этот раз обошлось.

Сразу после компота и яблочного пирога я извиняюсь и, сославшись на головную боль, удаляюсь. Маура, которая знает все о моих мигренях, предлагает мне свое общество; я отказываюсь. Я надеюсь в уединении почитать Мамин дневник. Надежда заставляет мое сердце бешено колотиться в груди. Кем бы ни была таинственная дама, автор письма, ей незачем было отправлять меня на поиски бесполезного дневника. А значит, в нем есть какая-то дельная информация. У меня так много ответственности за сестер и так мало знаний! Когда-то я сердилась за это на Маму, но теперь надеюсь, что в дневнике будут все нужные сведения. Наверное, Мама хотела, чтобы я его нашла. Так глупо, что я не догадалась поискать его раньше! Возможно, я уберегла бы себя от многих огорчений.

Не дожидаясь заморозков, миссис О'Хара протопила мою комнату. Я сбрасываю домашние туфли и беру в изножье кровати стеганое одеяло. Мама сшила это одеяло специально для меня, украсив его вышивкой — цветами голубого лилейника. В детстве это были мои любимые цветы. С дневником в руке я бросилась на выцветший фиолетовый диванчик. Когда Мама умерла, я взяла из ее маленькой гостиной несколько принадлежавших ей вещей: этот самый диван, ковер с узором из роз, который теперь лежит возле моей кровати, и маленькую акварель, которую Мама написала в нашем саду. Я порой зарываюсь в диванчик лицом, и тогда мне кажется, что я улавливаю Мамин запах — аромат ее розовой воды.

В стекло стучит сентябрьский ветер, и пламя свечи на моем столе пляшет, отбрасывая на стены жутковатые тени. Если бы я верила в призраков, я бы сказала, что сегодняшний вечер идеально подходит для встречи с привидением. А если дух Мамы явится мне, чтобы ответить на мои вопросы, я с огромной радостью поприветствую его.