– Эй, моряк! Ты слишком долго плавал! – встретил его женский, исполненный насмешки окрик. Слоновьим хохотом ревел распоясавшийся саксофон.

– Я! Тебя! Успела позабыть! – глумилась низкоголосая насмешница.

Вавилов пошатнулся, как будто волна звуков толкнула его, отёр лоб – выступила испарина. С отвисшей челюстью следил, как приоткрылась дверь гостевого (того, что в коридоре) туалета и сутулый какой-то типчик шмыгнул в зал. На ходу одёргивал пиджачишко и возил платком по физиономии – по всему видать, отлучался сунуть под кран морду и торопился обратно к столу.

– Мне! Теперь! Морской по нраву дьявол! – разудало вопила певичка, и зал поддерживал её азартным ритмичным ором.

Всё-таки Илья нашёл в себе силы пойти туда.

Полно народу, негде упасть райскому яблочку. Спины пиджачные, голые женские плечи в пене коктейльных платьев, на экране – залитая лимонным светом устричная раковина эстрады, где рок-эн-ролит под прицелом прожекторов полуголая рыжая дива с микрофоном. Ярится, исходит рыком саксофонное жерло, а чёрный, гибкий, похожий на чёрта саксофонист борется с непокорным своим инструментом, душит его обеими руками, закусив мундштук.

– Его-о хо-очу-у люби-ить! – низко, с хрипотцою, стонала в микрофон медноволосая ведьма, указывая на Илью пальцем.

Он обмер, потому что узнал эту женщину. Пришлось опереться о стену. «Быть не может. Это не та. Ту я забыл. Сколько лет…» Вавилов шевелил губами. Свет ослепил его; должно быть, осветитель наставил прожектор-пистолет, чтобы взять в круг хозяина ресторана. Толпа зашумела. Илья щурился; прикрываясь пятернёй, шарил по залу взглядом, – к нему стали оборачиваться. Жемчужные пятна лиц…

Издав предсмертный вопль, умерла музыка, рыжая певичка исчезла.

– Вот и наш герой! – прокричал с экрана ведущий, перекрывая ропот толпы. – Илья Вавилов!

– Уо-о! – заревел зал, засвистал, захлопал не в лад.

– Что же вы, Илья Львович, стоите так скромненько у стеночки? К нам пожалуйте, к нам!

Вавилов рванул ворот рубашки, замотал головой.

– Не хотите? Как знаете! Значит, место ответчика…

Илья выкатил глаза: камера взяла крупным планом пустое офисное кресло. Точь-в-точь такое украшало его кабинет в Перми лет двадцать назад.

– …останется пустым! – закончил ведущий, сунувшись в объектив.

Родинка на щеке, щетина… Камера отъехала, показав ведущего в полный рост. «Схожу с ума, – подумал Вавилов, увидев на экране себя самого, облачённого в судейскую мантию. – Парик с бигудями…»

– Напоминаю тем, кто забыл, – весело проговорил ведущий, опершись на спинку пустого кресла. – Слушается дело о нарушении брачного обещания. Я надеюсь, выступление истицы произвело на вас должное впечатление.

– Уа-а! – заревела публика, зашевелились пиджачные спины, грянули аплодисменты.

– Ещё бы! И на ответчика её достоинства тоже оказали влияние. В этом его можно понять. Покладистый характер, улыбка, грудь, талия, бёдра и прочие душевные качества… Да! И голос! Не будем забывать о голосе истицы. Притягательный, с хрипотцой, низкий, – почти такой же низкий, как поступок ответчика. Но не будем забегать вперёд. Ответчик повёл себя как последний трус, отказался от выступления, однако это не снимает с него ответственности, так ведь?!

Публика загудела, на Вавилова снова стали оглядываться. Он отлепился от стены, сделал шаг вперёд, набычился: «Какое право они имеют?! Это личное! Сейчас. Сейчас я скажу им…»

– Но, каким бы отвратным типом ни был ответчик, всегда найдётся женщина, готовая спеть в его защиту. Встречайте защитницу! – прокричал шоумен в буклях, и камера метнулась в сторону, показав устричную эстраду.

Жидкие хлопки, снова вспыхнул лимонный свет, и блондинка в платиновом платье поднялась на сцену, пританцовывая под рваное бренчащее диско.

«Джина?» – узнал Илья Львович.

– I work all night, I work all day, to pay the bills I have to pay, – запела Джина, опустив голову. Прядь платиновых волос рассыпалась, закрыв её наштукатуренное личико.

– Она поёт о том, – немузыкально заорал в микрофон ведущий, – что истцу было не до семейных глупостей, он день и ночь зашибал бабки, для того чтобы потом явилась она, его защитница, зацепила богатенького телёнка и выдоила из него всё подчистую: деньги, мозги, поганую его душонку.

– Money, money, money, – заклинала Джина, оглаживая пальцами микрофон.

– Бабки, бабки, бабки! – орал ведущий. – Одни лишь бабки светили ответчику, они ослепили его, потому он и оставил истицу один на один с её выросшим брюхом.