— Вполне ведь можно допустить, что из его группы тогда вычистили не всех, — поспешил добавить Антон. — Сами понимаете, всякое бывает.

— Я понял, допустить можно и это. Когда подчистка проведенных банковских операций и моих счетов будет полностью завершена?

— Она уже завершена, Павел Сергеевич. Следов нет, можете убедиться сами. Если угодно, Ряшитов принесет вам распечатки или же сам…

— После. Все после. Сейчас я займусь бумагами.

Молодой человек тут же посчитал свое присутствие излишним и поспешил откланяться.

— Да и последнее, — голос Павла остановил его на выходе. Антон торопливо закрыл распахнутую дверь и обернулся. — Днем я буду на заседании, скорее всего, порядком задержусь. Так что меня не ждите. А Ряшитов пускай не выезжает из офиса до вечера, он мне еще может понадобиться.

— Само собой, он тогда с распечатками…

Павел махнул рукой, и молодой человек немедленно исчез за дверью. Жест этот был точной копией караевского, подсмотренный им давным-давно, и по этой причине первоисточник эффектного движения руки уже забылся Павлом совершенно.

Убедившись, что остался один, Павел вынул из верхнего ящика стола несколько бумаг, положил их в принесенную Антоном папку, старательно смешал с уже имеющимися, поднялся и вышел из-за стола.

В приемной он счел необходимым напомнить нелюбопытной секретарше о заседании, на котором намерен присутствовать. Все входящие запросы на его имя пускай ждут лучших времен.

После чего вышел в коридор, оставив дверь приоткрытой.

Кофе был выпит, и разговор из делового постепенно превращался в диалог двух неплохо знакомых прежде по бизнесу людей, стремящихся узнать друг друга еще и в обыденной обстановке. К этому вполне располагала непринужденная, почти интимная обстановка в диванной комнате усадьбы. Все дела были завершены, оставалось только дождаться, когда Вероника закончит внесение незначительных поправок в исходный текст, после чего Алексею и Вагиту Тимуровичу Караеву, нынешнему хозяину усадьбы, останется совершить последний акт, ради которого обе высокие договаривающиеся стороны и собрались здесь, акт ритуальный и оттого особенно значимый. Необходимо было проставить подписи под договором купли-продажи особняка. После чего усадьба и все имущество, находившееся в ней, переходило в собственность мужа Серафимы.

Диванная комната располагала именно к беседам — длительным и ни к чему не обязывающим. Сама обстановка ее — массивная, основательная мебель в викторианском стиле, высокие кресла с накрахмаленными подголовниками, низкие столики с ажурной резьбой, ковры на стенах и картины XIX века, — казалось, создавалась для чего-то подобного. Усевшись в кресло, предложенное любезно хозяином дома, как раз напротив окон выполненных в итальянском стиле, прикрытых тонкими газовыми занавесями, Алексей с удовольствием дал время для неги своему телу, затекшему на сиденье автомобиля во время пути в Икшу. Вагит Тимурович тем временем послал одного из своих сателлитов за кофейными принадлежностями, после чего священнодействовал уже в присутствии своего партнера, приготовляя божественный напиток из зерен сорта «Арабика», марки «Эфиопия харрар».

Алексей слушал его и не слушал. Примерно так же прошли и сами переговоры, их заключительный этап. Высокие договаривающиеся стороны лишь делали комментарии: Караев — долгие и приправленные экзотическими сравнениями из восточной литературы, Алексей — короткие и не слишком внимательные. Во время последних диспутов им пришлось несколько раз созваниваться с антикварными салонами, уточнять по каталогам стоимость той или иной вещи. И все же главное в усадьбе был не ее метраж или удаленность от столицы, а наполнение.

Алексея не раз водили по ее комнатам, подобное хождение напоминало ему прогулки по музею. Вагит Тимурович был большим знатоком и ценителем раритетов. Только нынешние, не слишком благоприятные обстоятельства вынудили его предпринять шаги по частичной распродаже своей отменной коллекции диковин, часть которой и находилась в продаваемой усадьбе.

Скажем, в той самой диванной комнате, в которой завершался процесс передачи прав на имущество, наиболее ценными экспонатами были исфаханские ковры ручной работы начала восемнадцатого века в количестве трех единиц. Помимо них — и антикварной, но вполне добротной мебели, которая прослужит без малого еще столетие, — в комнате находились также полотна Гейнсборо, развешанные подле обоих выходов из диванной (комната была проходной), и изображавшие помещичьи дома. Тот, что находился по левую руку от Алексея, был залит солнцем, а по правую — подвергался натиску бури.

И таковым же образом каждая комната немаленькой, в шестьсот с лишком квадратных метров усадьбы, имела в своем убранстве немало жемчужин прошлых веков, бриллиантами которой являлись два пасхальных яйца Фаберже, изготовленные для государя императора, а еще ломберный столик Людовика Четырнадцатого, инкрустированный медвяным янтарем.

Если сравнивать стоимость усадьбы и коллекции, что была размещена в ней, то соотношение меж ними было примерно один к трем, и не в пользу недвижимости.

Алексей понимал, что ни для себя, ни для Симы, никогда не купил бы подобную роскошь, а довольствовался бы обычной новостройкой из кирпича, выполненной по его заказу, и в месте, находящемся много ближе к столице. Если бы не было двух обстоятельств, все и решивших. Прежде всего семья Серафимы. Отец и мать его жены были на короткой ноге с Вагитом Тимуровичем — благодаря этому обстоятельству он и сошелся с Караевым, — а посему посчитали обязанными помочь знакомцу в нелегкое время. Еще они искренне считали себя ценителями прекрасного и просто не могли пропустить предложение Караева, пускай и вызванное столь неприятным обстоятельством, как замаячившее банкротство; если б не оно, едва ли Вагит Тимурович согласился расстаться с частью своих сбережений.

А в качестве приобретающей стороны был выдвинут сам Алексей. Последнего это изрядно смущало, особенно то, что в переговорах он играет лишь роль посредника. Мог бы привыкнуть, конечно, Алексей не раз выполнял подобные функции, собственно, и начал свою работу с семьей Серафимы как посредник. Мог бы, да что-то не давало. Может быть, воспоминание о том, что некогда был сам себе голова.

Как в данном случае. Когда Вагит Тимурович заговорил о том, что же он хочет из коллекции оставить при себе, Алексею пришлось срочно связываться по телефону с Андреем Георгиевичем. А после и вовсе передавать трубку Караеву, для уточнения деталей.