О л ь г а. Ну? Высказался? Доволен?..

М и к о л а. Ты, друг ситный, на меня не напирай. И глотку не больно дери. Что это ты напрочь обхождения женского не имеешь?

О л ь г а. Это позволь мне знать!

М и к о л а. А как не позволю?.. Не в пустыне живешь, люди с тобой. И вот что я тебе скажу в последний раз: разъединственная твоя задача — человеком с людьми быть. А ты покуда вроде как с водонапорной каланчи на всех взираешь. Топчется, мол, внизу мелочь всякая, не по-моему все устраивает…

О л ь г а. Ну, ладно, ладно, ты свое уже сделал…

М и к о л а. А я вот думаю — не все сделал, если ты в моей семье образовалась. Рано, видать, в отставку подался, покойной жизни возрадовался… Обидела ты меня. Статьей той до конца жизни обидела!

О л ь г а. Далась тебе эта статья! О тебе, что ли?

М и к о л а. Обо мне! Обо всех! Прожила мало, а обидеть успела многих! Не наша ты… Не мое семя!

О л ь г а (усмехнулась). Твое, дед, твое!

М и к о л а. Не мое! И мира тебе от меня не будет! (Уходит.)

О л ь г а. Какое теперь значение имеет и твой мир, и твоя война… (Набирает номер.)Виктора можно? Нет дома? Это вы, Григорий Борисович? Добрый вечер. Что? Уехал?.. Как уехал… Какая записка?.. Куда уехал? Как вы можете не знать? (Опустила трубку.)Уехал… Уехал… (Ее начинает душить смех.)Уехал!.. (Входит Анна, смотрит на Ольгу.)Ты чего?..

А н н а. Легко у тебя все…

О л ь г а. Что легко? Что ты мелешь?..

А н н а. В жизни все легко было. А того, что понимание дает, у тебя не было. Боли у тебя не было. Пройдешь через это — поймешь.

О л ь г а. Что пойму?

А н н а. Не дави стакан, порежешься.

О л ь г а. Уйди… Видеть тебя не могу. Нет у тебя права судить меня!

А н н а. Есть… Есть у меня право. Я и радость знаю, и горе знаю. Знаю, сколько кусок хлеба стоит, и как бывает, когда куска того нет. Сыновей в муках родила, и не было счастья лучше, когда сын мой меня матерью назвал. Умирал он, а я смерти его воспротивилась, дыханием своим его грела, пока и он не задышал… Человек только через себя других понимать учится. И если ты собой понять другого не можешь, то зачем ты?

О л ь г а. Ну и бабы пошли — одна умней другой… Потому и любить перестали. Мужика только по глупости любить можно.

А н н а. А ты не мужика люби. Ты человека люби.

Входит Н и к о л а й.

Н и к о л а й. Ого… Праздник, мухоморы?

О л ь г а (тоном допроса). Где был?

Н и к о л а й. По квартирам ходил, за Гринева агитировал. В одном месте спрашивают: «У Гринева дача есть?» Говорю: «Есть». «А машина?» «И машина, — говорю, — есть». Вздохнул: «У меня, — говорит, — тоже!»

О л ь г а. Как фамилия?

Н и к о л а й. Какая фамилия?

О л ь г а. Спрашивал — кто?

Н и к о л а й. Так, лысый один.

О л ь г а. Проверить надо, что за тип.

Н и к о л а й. Хороший тип. Положительный такой мухомор, двадцать лет на заводе.

О л ь г а. Говорю, фамилия. Того, которого… Тот, который… Опять не так. Того, который — во! — про Гринева вопросики…

А н н а. Хватит.

О л ь г а. А раньше бы за такие вопросики…

А н н а. Хватит!

Входит А н д р и а н.

А н д р и а н. Ну и дождь!

О л ь г а. Еще один… И тоже улыбается. А вот я сейчас твою улыбочку… (Николай загораживает ее от отца.)А она тебя не любит…

Н и к о л а й. После такого дождя грибов будет… Правда, батя?

А н д р и а н. Это… Ну, да, Груша утром хвасталась — восемь белых нашла…

О л ь г а. А она тебя не любит… (Пауза.)

Н и к о л а й. Батя, ты Юрку не видел? Шляется где-то — на работу опоздает…

А н д р и а н. Успеет…

О л ь г а. А он и не знал, что она его не любит. (Смеется опустошенно и долго. На нее смотрят почти со страхом. Врывается Наташа.)