Тут Маргулис как раз приходит бледный, как полотно, показывает на своей белой европейской руке пятнышко, видно, тяпнул кто-то. Все в ужасе. Но посольские товарищи сказали, что у них на всякий случай есть и профилактическое средство, выработанные московской сноровкой и нашей любимой российской смекалкой: джин. Причем употреблять рекомендуется и до и после укуса, а если у нас при себе нет, то вот, пожалуйста, пара ящичков.

Женьку вообще приятно лечить, а тут такое дело. Одним словом, с ним все в порядке оказалось, дай ему Бог здоровья.

Впоследствии выяснилось, что комары и водку с коньяком ненавидят, но это было уже наше собственное открытие.

Лучше всех, конечно, на улицах и в других общественных местах смотрелся Петр Иванович. В солидной обширной майке и необъятных шортах он являл собой прямо токи столп колониализма в лучшем смысле этого слова. Прохожие и зрители на концертах так и рвались получить от него какие-нибудь указания, чтобы сломя голову их выполнить, но Петя, помня о том, что Мозамбик — свободная страна, принимал креветками и омарами.

Мы жили в многоэтажной гостинице в довольно приличных номерах, то есть номера были приличными до 1974 года, а сейчас электричество подавалось с перебоями, кондиционер не работал и лифт функционировал вечером, но через день.

Андрей, как руководитель, занимал престижный номер на двенадцатом этаже, и просто поразил меня тем, что уже на третий день в сорокаградусную жару бодро взбегал к себе по лестнице, не теряя ни дыхания, ни хорошего настроения. Я же однажды поднялся к нему в гости, так думал: сейчас умру. Правда, я был с вещами. С бутылкой "Пепси".

Нет, там действительно, потолки очень высокие, поэтому пролеты лестничные гораздо длинней, чем мы привыкли у нас. Вот и получалось: их четыре этажа равнялись нашим шести.

Мы однажды решили проверить. Сидим с Маргулисом и Кутиковым у них в номере на шестом этаже, кушаем здоровущих креветок, которыми нас наши морячки угостили. Причем, Женька еще и кочевряжится:

— Не привык, — говорит, — я к креветкам и другим морским делам. Не моя это пища.

И выбросил недоеденное "чудовище" в окно. Мы считать стали: "Раз, два, три..", — чтоб прикинуть высоту нашего номера, на какой счет она об землю грохнется.

Вы только не думайте, что мы так уж мусорить за границей привыкли, просто окна на задний двор выходили, а там была такая помойка, что будь здоров и не кашляй.

Так вот, считаем, считаем, как до двухсот дошли, чувствуем: что-то не так. Пришлось еще одну креветку жирную бросить. Уж как она об землю вдарится за милю должно было быть слышно. До трехсот досчитали, опять ничего. Потом всю оставшуюся жратву выкинули, тарелку и много чего другого — никаких результатов, только, когда уже к вечеру на улицу вышли, на концерт собираясь, увидали: ребятня со всего района с открытыми ртами вверх смотрит — они, оказывается, на лету все пожирали.

Побывав перед поездкой в Ленинской библиотеке и покопавшись в справочниках, я выяснил, что в Африке "горы вот такой вышины", а также "крокодилы-бегемоты, обезьяны-кашалоты и зеленый попугай" и вообще, там очень и очень жарко в любое время года. Поэтому я решил как следует подготовиться и по старой гастрольной привычке: создавать максимум комфорта, взял из Москвы небольшой вентилятор, которым, когда было электричество, мы с Валерой, поставив прибор точно между кроватями, спасались от жары, как могли. Интересно, что если направить в Африке себе в лицо струю воздуха из московского вентилятора, то создается на секундочку ощущение просто очень жаркого российского лета, а если выключить, то тут же бросает в африканский пот. Желая как можно честнее поделиться с Валериком "вентиком", я наладил в нем (в вентике) режим поворотного обслуживания, так что нас кидало в африканский пот каждые десять секунд. За две недели пребывания мой организм, так и ждущий, куда ему перестроиться, радостно перестроился на этот интересный ритм, и в Москве зимой поражал врачей и меня самого ежедесятисекундным вспотеванием. Пришлось выбрать время и вылечиться двухнедельным десятисекундным вставлянием головы в духовку.

Рубли в Мозамбике называются метикаломи и, когда нам раздали там первые суточные, я шелестел огромными тысячами, не зная пока, куда их девать. Они были "изготовлены" из еще более гнилого "дерева", чем наши. Купить в местных магазинчиках было особенно нечего, а хранить метикалы было удобно только в банке. Из-под пива.

В общем — проблема. Правда, Директор авторитетно заявил, что можно поменять мозамбийские "деревянные" на какие-нибудь доллары, но на черном рынке. Сказано — сделано. Я знал поблизости от гостиницы пару рынков. Пришел на первый — ну, чернее не бывает. Прямо так черно, что ужас. Самым светлым пятном был я сам. И ни фига: никто ничего не меняет.

Хотел, вообще-то, один со мной на часы мои испанские поменяться, но мне не показались те два банана, которые он предложил: я этот сорт не перевариваю.

Ладно, пошел на второй рынок. Он еще чернее выглядел. У некоторых морды аж в фиолет отсвечивают, и хотя с удовольствием они готовы были метикалы эти у меня взять, но вот насчет того, чтобы что-нибудь порядочное взамен дать, тут уж — дудки.

Однажды, разыскал я одного местного жителя, который, кроме "проблемы", знал еще много разных слов, даже по-английски. Он мне вкратце поведал, как дошли они до жизни такой. Рассказал в трех словах историю страны и советско-мозамбийских отношений. Я рассказ его, интересный во всех отношениях здесь и привожу.