Даже не религиозных людей, но людей с воображением при виде Гроба Господня начинало трясти. А что говорить о тысячах верующих, прибывающих сюда со всего мира поклониться святыням!

Наши артисты, которые стали все чаще посещать Святую землю, тоже с большим интересом осматривали храмы розных религий, соседствующие друг с другом, знаменитую Стену плача и, наконец, сам Гроб Господень, за обладание которым воевали несколько поколений крестоносцев.

Экскурсоводы подробно останавливались на исторических подробностях, на датах крестовых походов, а наши тоже в " грязь лицом не ударяли и на радость экскурсоводам задавали разные вопросы, показывающие нашу твердую позицию, если не в религиозной, то в исторической культуре. Так, например, один наш молодой популярный певец, кстати недавно женившийся, проявил к Гробу неподдельный интерес и сбил гида с ног вопросом: "А что, правда, ОН до сих пор там лежит?"

У нас, как всегда, к сожалению, времени не хватало, чтобы все осмотреть. Пробежались по быстренькому по основным местам, и осталось около часа — побывать у Стены плача.

Уже на подходе стали попадаться солдаты с оружием, и вскоре выяснилось, что к Стене не пройти, так как на площади должно было состояться принятие присяги молодыми израильскими воинами.

Человек восемьсот новобранцев в аккуратной форме расположились строем перед трибуной, на которую вскоре должны были подняться старшие офицеры; говорили, что ожидают министра обороны.

Играла торжественная музыка, а слева с цветами толпились взволнованные родители.

Надо сказать, что в Израиле отношение к армии особое. Военная служба считается почетной не на словах, а на деле. Часто на улице можно было увидеть "голосующего" солдата, и больше минуты ему ждать не приходилось — первая попавшаяся машина останавливалась, любой почитал за честь подвезти своего защитника.

Церемония принятия присяги обещала быть очень интересной, жаль, что времени у нас не было, но все-таки протолкались поближе, в первый ряд.

Я стоял и, глядя на солдат, думал: "Вот они — "ястребы Тель-Авива".

С детство меня пугали Америкой, Бундесвером, а уж слово "Израиль" имело прямо-таки неприличный оттенок. Что-то вроде черта или страшного дядьки с мешком, но сейчас, конечно, время другое, поэтому я не очень-то и забоялся.

Пора было уходить. В этот момент раздался сигнал трубы, призывающий к вниманию и на трибуну поднялись офицеры.

Строй замер, но все-таки сразу было видно, что солдаты эти — молодые, необученные, потому что многие из них продолжали еще вертеться, разговаривать и озираться на вытирающих слезы умиления родителей, а когда несколько "ястребов" заорали: "Эй, "Машина времени"! Макаревич, эй!" — стало ясно, что до настоящей дисциплины им еще далековато. А так, вообще, — ничего себе страна.

Темная, южная ночь. Вязкая темнота, никакой разницы между открытыми и закрытыми глазами. Я стою на узеньком карнизе, уцепившись за стену всеми своими мурашками. Правой рукой держусь за ржавый штырь, забытый каким-то альпинистом, левой — за майку. Пальцы моих ног свисают над бездной. От свежего ночного ветерка довольно прохладно, далеко внизу мелькают огоньки редких машин, а в голове мелькают мысли о прикованном Прометее. Время остановилось, но вот-вот прилетят орлы клевать печень. Очень страшно, решаю глаза все-таки закрыть…

И начинался-то этот день в Сочи довольно необычно, не с пляжа. С утра пошел небольшой дождь, потом прояснилось, и я отправился вместо моря в зал, где мы работали, посмотреть, что да как.

Аппаратура наша уже стояла, но сцена была занята: заканчивалась генеральная репетиция какого-то смотра, фестиваля или еще чего-то.

В зале маялись человек сто отдыхающих, забредших на громовые звуки тяжелого металла. Звуки издавали бойкие ребята в атласных костюмах.

Потом вышел конферансье и стал что-то настойчиво спрашивать у зрителей. Тут я отвлекся, потому что музыканты за спиной ведущего стали совершать какие-то молодецкие выпады, садиться на полушпагат, а гитарист даже довольно сносно лягнул басиста.

— Вы, глядя на ребят, ничего не замечаете, — напирал конферансье, — ничего? А?

Сам он, естественно, думал о чем-то своем, наболевшем, и на своих вопросах не концентрировался.

— Ну, ничего не замечаете? — в третий раз пристал он к равнодушным зрителям. Те, в свою очередь, присмотрелись повнимательнее, и, наконец, дядька в третьем ряду громко сказал:

— Да они же все бухие!

— Да нет же, нет, — испуганно закричал ведущий, — я хотел сказать, какие они стройные, а потому что занимаются каратэ, и вот как раз сейчас и песня будет о каратэ.

Прослушав, как "бухие" поют самопальную песню о силе и духе, я вышел покурить.

Когда вернулся, похоже было, что все зрители из зала переместились на сцену и, держа в руках меню, довольно стройно под руководством того дядьки пели кантату "Ленину — слава'.

"Ленину — слава, слава в веках, слава, слава, слава", — пел хор, не балуя разнообразием, и, наконец, последним мощным аккордом, от которого задрожали древние стены филармонии, закончил, — сла-а-а-а-ва!

— Слава, снимай софиты, — раздался из осветительной ложи простуженный бас.