– Что мне от вас нужно? – сказал Куроедов. – Узнать, где находятся эти чертовы Акимуды. Второе. Узнать, с какой целью они к нам явились. Третье. Кто они: светлые или темные? Дальше. Могут ли они быть нам полезны?

Зяблик заказала самый дорогой виски со льдом.

– Вы возьмете ее на прием в посольство как подругу. Ваша цель: дать ей возможность как можно ближе сойтись с Послом. У него здесь нет жены.

Зяблик заказала вторую порцию виски со льдом.

– Я много пью, но мало пьянею, – сказала она мне. – Игнат, я все поняла. Оставь мне немного государственных денег и езжай домой. Ты нам больше не нужен.

– Но подожди… – сказал Куроедов.

– Пошли танцевать, – сказала мне Зяблик.

Она взяла у Куроедова деньги, засунула в сумку, оставила ее на барной стойке.

– Пока, – сказала она Куроедову.

– До свидания! – прощаясь со мной, крикнул Куроедов. – Вы там Послу не говорите, что мы живем при кровавом режиме…

Он хохотнул.

– Циник! – отозвалась Зяблик. – Они и так все знают.

Мы пошли танцевать.

– Вы, конечно, читали «Мастера и Маргариту»? – спросила меня Зяблик. – Понравилось?

– А вам?

– Очень. Акимуды, видно, из этой серии – приезжают с ревизией, такие строгие. Но на самом деле все не так. Дьяволы валяют дурака, всех подкалывают. А потом выясняется, что они за любовь и добро. Если зло не онтологично, ничего другого от них и не следует ждать… Возьмите меня за попу! Люблю танцевать, когда меня держат за попу!

Я с удивлением посмотрел на нее. Высокая двадцатидвухлетняя блондинка рассуждает об онтологии.

– Не знаю, – сказал я, – я не большой любитель «Мастера и Маргариты!»

– Да ладно вам… Небось завидуете!.. Крепче!

Я послушался.

– Я – умная девочка, – сказала Зяблик. – Я занималась русской философией начала XX века. Кстати, я знаю и ваши статьи – о Розанове, о Шестове. Как правильно, кстати, Шестов или Шестов?

– Я уже забыл, как правильно. По-моему, Шестов.

– Но как писателя я вас не люблю. Ни вас, ни Сорокина. Все это на продажу. Вы начитались западной литературы и захотели привить ее нам в вашем собственном исполнении. Да, у нас этого не было, и вы заполнили пробел.

У нас этого не было, но нам это и не нужно.

Я прижал ее к себе:

– Вы – страшный человек.

Она посмотрела мне в глаза:

– Вы неплохо танцуете.

Она взяла меня за руку и отвела к стойке. Сумка стояла на месте. Она заказала виски себе и мне, не спрашивая моего желания. Она закурила тонкую сигарету. Когда бармен принес нам напитки, она чокнулась, глядя мне в глаза, залпом выпила:

– Здесь противно. Отвезите меня домой. Я живу на Студенческой.

Мы поймали совсем раздолбанное такси, за рулем сидела бабка в очках, она посмотрела на меня:

– Я вас знаю. Вы – Веничка Лимонов! Я отвезу вас бесплатно.

– Вот это слава! – восхитилась Зяблик.

Мы поехали к ней домой. По дороге она молчала. Потом вдруг спросила:

– А вы знаете, что Гёте был евреем?

– Первый раз слышу, – признался я.

– А еще считаете себя интеллектуалом!

Я подумал и сказал:

– Это Гейне был евреем.

– Точно! – хихикнула Зяблик. – Но из поэтов я люблю Пушкина. Лермонтов его обучал, как писать стихи, и Пушкин научился писать лучше Лермонтова.

– Интересная мысль, – согласился я.

Когда мы вышли из машины у ее подъезда, она сказала: – Хотите подняться ко мне? Поговорить о философии? – Хорошая мысль, – сказал я.

– В другой раз, – улыбнулась она. – Я устала. Спокойной ночи.

Венера Мытищинская. Она же Зяблик – сырая котлета двадцати двух лет.

– Колтун, – говорит Венера Мытищинская о моем семейном положении.

И еще:

– Это надо отрыгнуть.

Зяблик озабочена здоровьем. Она больна тысячью болезнями. Она боится болезней больше смерти. Она постоянно прислушивается к своей матке. Она вызывает «скорую», скатывается кубарем в подъезд, две тетки входят, она, задрав юбку, бежит на четвертый этаж, пока они едут на лифте, – они входят в богатую квартиру, крутят головами – она объявляет, что ее замучили состояния, близкие к обмороку.