Шрифт:
– Ему интересно с тобой, – сказала Зяблик.
– Извини, но с тобой он вообще не говорил.
– Мне нравятся лаконичные мужчины, – усмехнулась Зяблик.
– Но с соблазнением не очень-то получилось.
Она промолчала. Потом, хитро посмотрев мне в глаза, сказала:
– Мы завтра обедаем с Послом в три часа дня в ресторане «Пушкин».
– Что? – Я даже подпрыгнул на заднем сиденье. – Как это тебе удалось?
Она засмеялась:
– Как это ему удалось?
– Знаешь, – сказала Зяблик, входя в свою квартиру, – ты, наверное, думаешь, что я алкоголичка и эротоманка?
– Совсем я так не думаю!
– А зря! – Она мельком посмотрела на себя в зеркало. – Снимай ботинки!
– Дашь тапочки?
– Тапочки тебе не понадобятся. И отпусти водителя.
Он тебе тоже не понадобится. Ты что, хочешь пить?
Мама Зяблика всегда хотела видеть Зяблика больной и усталой. Тогда в мире все было бы в порядке. Она от Зяблика ждала жалоб. Когда жалоб не было, она подозревала Зяблика в скрытности и обмане. Жизнь – это форма обманывать болезни. Трусость – знак мещанской храбрости. Боишься – значит живешь. Салфетка, спущенная на экран погашенного телевизора, – борьба с радиацией.
– Зябличек, как ты себя, доченька, чувствуешь?
– Все хорошо, муся!
– Ты меня не обманываешь?
Протекающий толчок важнее цунами в Индонезии.
– У нас в доме культивировалось нездоровое здоровье, – рассмеялась Зяблик.
– Когда мне было шесть лет, – сказала Зяблик на кухне, – моя сестра Лизавета и ее подружка, обе мегаразвратные, стянули с меня трусы и занялись кунилингусом. Мне было приятно. С тех пор я регулярно занимаюсь онанизмом. Фактически, с детского сада. Зачем я тебе это говорю? Я никому об этом не говорила. – Она опять рассмеялась.
Я никогда не верил, что секс бывает невинным. Когда она вызвалась меня помыть на моей даче в ржавой ванне, похожей на цвет надрезанной антоновки, я все-таки шел туда если не с грязными мыслями, то с мыслью о победе над Зябликом. Однако. Когда она намылила мне спину и стала сначала ласкать ее руками, а потом, поднимаясь и опускаясь на цыпочках, водить по ней грудями и прикасаться к моей попе колючим светловолосым лобком, меня охватила сумасшедшая нежность.
– Господи! Я влюбляюсь! Спасибо, Господи!
Она подобрала свои длинные волосы и стала смывать краску с лица. Она вдруг стала ослепительно красивой. Ее шея была совершенством. Ее уши были совершенством.
Мы пошли в спальню, повалились на кровать – она задышала с такой страстью, что я чуть не заплакал от нежности к ней.
Все в семье боялись, что Зяблик будет рано спать с мальчиками. Ее бабушка – врач-терапевт – каждую субботу устраивала ей санации ее маленького влагалища. Она раздвигала ей губы и говорила:
– Что-то у тебя здесь очень все красно!
И мазала ее кремом. Зяблику было очень стыдно. Однажды бабушка умерла и лежала в спальне с черным открытым ртом. Зяблику стало не по себе.
Когда Зяблику было шестнадцать лет, она потеряла девственность. Ее подруга очень боялась потерять девственность. Она показала Зяблику порнофильм и сказала: видишь, какой большой! И это залезет в меня?! Зяблик подумала: «Вот бы в меня вошел такой!» А подруга сказала:
– Больно! Будет больно! Будет очень больно! Я даже когда пипетку засовываю, она из меня выскакивает.
– Как ты можешь ко мне серьезно относиться, когда у тебя было мильон любовниц? Разве тебе не приелись мы все? Разве есть какие-то большие отличия между нашими телами?
– Зяблик, – сказал я, – у тебя пизда лучше всех!
– Когда мне было двенадцать лет, мама привела домой любовника, и сестра моя тоже привела любовника, и они стали ебаться в соседних комнатах, и мама моя издавала всякие звуки, и сестра – тоже, а я лежала в третьей комнате, и мне так хотелось ебаться! У меня уже играл гормон! А я последний год совсем не ебалась. Не с кем.