– Акимуды!

Генерал со значением посмотрел на Главного, Главный – на генерала.

– Я вас понял, – сказал генерал. – Будем бомбить Акимуды!

– Они ведь недалеко от Кубы?

– В каком-то смысле, да, – заверил Главного опытный военный человек. – Не очень далеко, хотя и не слишком близко.

Вернувшись в свой кабинет, начальник Генштаба позвонил полковнику Куроедову:

– Быстро сюда!

Через двадцать минут Куроедов, как был – в тренировочном костюме, предстал перед генералом.

– Завтра война, – озабоченно сказал генерал. – Кто знает, где Акимуды?

– Зяблик, – сказал Куроедов. – Она должна знать.

– Это еще что за Зяблик? – поднял жидкие брови генерал.

– А! – небрежно сказал Кудоедов, мучаясь застарелой ревностью. – Любовница Посла Акимуд.

– Ну, так спросите ее!

– Ее спросишь! Она ушла от нас к ним.

– Ну, так арестуйте ее! Допросите! Пытайте! Чтобы к ночи я знал, где находятся Акимуды. – Генерал выпятил губы.

Куроедов поехал арестовывать Зяблика. Он нашел ее в квартире родителей, в Мытищах. Подъезд был исписан грубыми признаниями в любви. Куроедов мрачно читал надписи. Люди в масках ворвались в квартиру и вытащили Зяблика в халате, болтающую голыми ногами. Люди в масках надели на нее наручники и посадили в машину к Куроедову. Машина с мигалкой помчалась с воем во внутреннюю тюрьму.

– Ты что, окончательно охуел? – спросила его Зяблик.

– В тюрьме разберемся, – мрачно ответил Куроедов.

Всю дорогу они молчали.

Приехав в тюрьму, Куроедов отвел Зяблика в следственный кабинет, запер дверь и спросил:

– Где находятся Акимуды?

– Не знаю, – равнодушно ответила Зяблик.

– Что значит: не знаю! – возмутился Куроедов. – Неужели Посол тебе не сказал?

– Сказал.

– Ну и где?

– Не скажу!

– Слушай, не ломай из себя Зойку Космодемьянскую!

Где Акимуды? – Куроедов налился кровью.

– Зачем тебе?

– Надо!

– Зачем?

– Зяблик, я тебя убью, если ты не ответишь!

– Убивай! – сказала Зяблик.

– Ты его любишь? – подозрительно спросил Куроедов.

– Нет, – сыронизировала Зяблик.

– Ну, хорошо! – зловеще произнес Куроедов. Он позвонил по внутреннему телефону: – Пригласите Самсона-Самсона!

Через пять минут в кабинет вошел страшный человек с большим глобусом.

– До свидания, Зяблик, – сказал Куроедов. – Я умываю руки.

Он ушел, хлопнув дверью.

– Здравствуйте, Зяблик, – церемонно сказал Самсон-Самсон, ставя на стол большой глобус. – Покажите мне, пожалуйста, где находятся Акимуды, и езжайте домой.

Зяблик молчала.

– Где находятся Акимуды? – ударил по столу кулаком Самсон-Самсон.

Зяблик вздрогнула от неожиданности, посмотрела Самосону-Самсону в глаза:

– На небе.

– На каком небе? – окинул ее взглядом Самсон-Самсон.

– На седьмом, – сказала Зяблик.

Самсон-Самсон родился в моем аквариуме. Он считал себя моим учеником и старался переплюнуть своего учителя. Но он вырвал меня из своего сердца, когда я посмел выступить против целого поколения новых писателей. Когда тиражи его книг достигли трехсот тысяч экземпляров, он мне бросил в лицо, что я просто-напросто завидую ему. Впрочем, внимательный читатель обратит внимание на то, что я выделил Самсона-Самсона из общего списка нового поколения.

…Писатель – не тот, кто пишет, потому что все пишут, а тот, через которого пишется. Писатель похож на старый радиоприемник на лампах (такие валяются до сих пор на пыльных дачных чердаках), с зеленым глазком, на панели которого важно написаны названия больших городов, но никаких городов не слышно, а слышны шумы и хрипы, завывания и глушилки. И нужно сквозь все помехи, припав ухом к репродуктору, услышать странное сплетение голосов, вслушаться в них и записать.

Откуда берутся эти голоса и каков их смысл, непонятно, да в это лучше и не вдумываться, но если тебе дано их услышать, сядь и записывай. Наверное, чем гениальнее писатель, тем меньше хрипов и четче запись, но иногда, устав от хрипов, от слабости слуха, начинаешь приходить в отчаяние, делать вид, что слышишь, а пишешь от себя, без действия радиоволн, и получается отсебятина.

Отсебятина – это и есть свободное письмо от себя, пиши, сколько влезет, рассказывай, повествуй. Но если тебе знаком не понаслышке старый приемник с зеленым глазком, то отсебятина, выдуманный тобою текст, утром тебе самому покажется гадостью, самообманом или, как говорили в XIX веке, пошлостью.

Радиоприемник – одна из метафор. Гоголь называл свои ненаписанные произведения «небесными гостями». Есть много случаев, когда приемник сначала работал, а затем умолкал навсегда, «небесные гости» не спускались, и тогда писатель подделывал свой собственный стиль в надежде: и так сойдет.