А тут еще жена прежняя позвонила. Обычно она является без звонка и в мое отсутствие. Бьет, рвет, икру мечет и удаляется удовлетворенная восвояси. А тут позвонила и орет, как в первую брачную ночь:

– Я пьяна, пьяна в стельку, понял?

– Слышу, можно не объяснять, всё ясно без слов.

– Идиот. Тебя желаю до чертиков, чудище мое.

Странно, мне нестерпимо тоже захотелось ее теплого, нетрезвого тела.

– Возьми такси, деньги у меня есть.

Ждать не было мочи. Перемыл посуду, подтер полы, носки выстирал. И она явилась – мокрой, желанной, полуодетой, без единого слова в устах. Я пил чай, держа паузу. Лицо у моей бывшей, как у ткачихи с картин соцреализма. Но поворот шеи и бёдра – как у богини.

– Ну, что ты делаешь, пьяная дура, мы же с тобой разведены?

– Ты мост или мужик, в конце концов?

Так начался медовый месяц. После свадьбы его не было, пахали на благо Родины. А вот после развода удосужились в моей холостяцкой квартире, в ее общаге, в парке, в лифтах. И всё без единого слова. Месяц не могли оторваться друг от друга, тела до мозолей заездили, простыней с десяток порвали, рубах и прочего барахла. На тридцатые сутки ранним утром были так бешено близки друг к другу, как в жизни невозможно. Потом поотваливались по разные стороны кровати, вздохнули в унисон, встали на ноги – трезвее не бывает, а слов так и не нашли. Разразились в адрес друг друга дружными аплодисментами. Она оставила ключи и удалилась…

Нет, я все-таки не наш какой-то. Пора в Мозамбик собираться, мозги у меня явно оттуда. А от политики, как от пол-литра, голова трещит, разбавляют черти и те и эти.

В сумерках руки чешутся, хочется хлопать, да ладоней недостает, тех, из Мозамбика. Вот такая зараза засела, дай похлопать – и всё тут. В театры не хожу – там попкорном воняет. Книг не читаю – хорошие в детстве остались, а этими, из союзпечати, как кирпичами, хочется окна бить. Не рыбак – пойманной рыбе радоваться не могу, сам на крючке. Из своего народа, как из кожи, не вылезти, но обидно, черт возьми, в конце очереди за счастьем стоять. Там солнце, у нас снег. Зима-зануда, а жить надо. Мозги наружу погреться не выложишь. Думал-думал, и так захотелось яйца вкрутую. Сварганил, очистил, торопясь, белок брезгливо отколупал и обнаружил яркое маленькое солнце, и так в ладонях зачесалось, что не выдержал, захлопал желтому карлику. Холодно, внутрь заглянуть охота. Хлопать, видно, главная необходимость в жизни. В Мозамбике про то знают, мы не доросли. Счастье, оно до хлопков ох как охоче.

Ночь за окном, сижу на кухне и яйцу хлопаю, вроде как сам из него вылупился. Одним словом, забирайте в Занзибар. Не нашим по счастью я оказался. Мозамбику мужики нужнее.

Вася основателен, аккуратен и конопат. По утрам без полотенца в коридор не выходил – он шествовал с ним под руку. Щетка с парой точек зубной пасты, голубая мыльница с розовым по-детски языком-обмылком – вот и всё его богатство. Вася долго и тщательно мылся, потом так же серьезно причесывал свои редкие белесые волосы. Чистый, сияющий как золото самоварное, направлялся гладить брюки и рубаху ношеные-переношеные. Наша прокуренная и пропитая общага при нем обрела уют и покой. А когда приходила редкая посылка из дома, праздника того хватало на всех. Он ласково касался каждого плеча и торжественно произносил:

– Вот тебе от мамы моей.

Много лет спустя попал я как-то в одно захудалое село. В те времена модно было топонимикой увлекаться. В нашей области этого добра с избытком: и Париж у нас свой есть, и Берлин, и Варна. Ноябрь стоял на носу, подмораживало не на шутку. Искал ночлег, хотелось горячего чая, подушку и одеяло. В ту пору уважаемым человеком на селе обычно был директор местной школы. На его дом мне и указали сердобольные люди, остальные-то еле из-под земли выглядывали. Потоптался у калитки, хозяев покликал: с детства собак опасаюсь, а тут по двору разгуливал пес таких размеров, что не приведи господи.

Наконец дверь отворилась, смотрю и глазам не верю. Да это же наш Вася.

– Вася, Васенька, чертушка рыжий, поздравляю тебя.

– С чем? До праздников еще неделя добрая.

– Ты – и директор, потрясающе, кто бы мог подумать.

Вася ничего не ответил, молча потянул меня в избу. По глазам вижу, обрадовался он мне, сияет всем своим самоварным золотом.

Заходим в светлую горницу – и батюшки ты мои! Скатерки повсюду, занавесочки на окнах снегом январским, белым-бе-лым, накатывают, аж озноб по спине пробежал.

– Да-а, повезло тебе, Василий, жену отхватил так отхватил, мастерица, одним словом. В городе за такую красоту что хочешь отвалят.

Вася после моих восторгов весь как-то стушевался, закраснел, ростом поубавился:

– Да всё не так, не она это, я сам.

– Что сам? О чем ты?

– Понимаешь, как выйду на двор, сяду на лавочку, так мне сразу какой-нибудь узор в глаза бросается. А не то береза нашепчет, рябина выкрикнет. Вот руки сами к игле и тянутся. Мне даже однажды за это дело грамоту при всех вручили.

– Ну ты даешь: и директором успеваешь, и красоту такую создаешь. Молодец!

– Послушай, и не говори так больше, не директор я.

– А директор кто тогда?

– Жена моя, она всю деревню в ежовых рукавицах держит.

Не успели чаю вдвоем попить, старину повспоминать, на рукоделия Василия ладом полюбоваться – в двери вломилась жена. Огромная, как многотонный грузовик, проехалась по мне и по Васе взглядом так, аж в ребрах захрустело.

Чаю не перепало, постелила наспех в сенях, вместо подушки старое пальтишко сунула и одеялко детсадовское ноги прикрыть. А от Васи и следа не осталось.