Шрифт:
– Ты как тут?
– Озябла.
– Возьми. Прими в себя.
– Не могу, у нас не полагается.
– Пей, не то заболеешь.
– А тебе чего?
– Люблю тебя, дуру.
– Повтори, не поняла.
– Люблю тебя, люблю.
– Спасибо, морячок.
– Ну, выпила?
Выпила, так выпила, что на всю жизнь хватит. И дочке оставлю, и внучке достанется. Кто же знал, что темница холодная самым теплым домом обернется. Такое и Ностердамусу не под силу.
– Иди домой.
– Я тебя тут дождусь. Глотни там за меня.
Я воздух этот треклятый, сивухой пропитанный и сыростью, глотала, и наглотаться не могла. Плакала и слезой закусывала всласть.
– Как ты?
– Утра хочется.
– Давай стену разобью?
– Посадят.
Если бы моя воля, я бы тут всю оставшуюся жизнь просидела, и света белого не надо. А этим, которые за «красных» и «белых», скажу, что лучший свет на свете черный, он от земли.
– Как там Португалия?
– Пожары у них в лесах.
– Наши что ли фанаты подожгли?
– Не знаю, спрошу у ребят.
– Ты не уходи, ладно?
– Я тебе еды принес.
– Вот и закуси, а я выпью за тебя.
«Любимый» не выстукивала, он и так поймет. Утром пойдем в парк гулять. А магазин наш в ЗАГС надо перепрофилировать.
Даша
Видеть никого не могу. Боюсь, не выдержу, попрошу невозможного – ту, которой нет. Те ладони, золото которых пил, те волосы, в снопах которых отдыхал.
Она не прижилась – прижалась ко мне теплым комочком мартовского снега. Нет, она меня не любила – хотела что-то вызнать. Как зверек выглядывала из своей норки и улыбалась вопросами.
– Скажи, а есть обратная сторона у лица?
– Лицо не Луна.
– А у Земли всё лицо?
Я стеснялся при ней своих губ. Она гладила оставшееся серебро моих волос и уводила куда-то все не в ту сторону.
– Когда из тьмы свет сочится, вот он и есть вечер.
– А в вечерах что?
– Там завтра завернуто.
Она меня не ждала – жила какой-то своей особенной жизнью.
– Любое зеркало – дно, да?
– Не знаю.
– Зеркало, как и вода, – из памяти.
В ее пальцах скопилось столько света. Они недоцелованы. А дальше пальцев она меня не допускала.
– Тишина – это терпение на выдохе или вдохе?
Нет со мной ее тишины – есть две заколки для волос. Два моих полюса: скука – сегодня, сказка – вчера.
– Талант – это такая талая вода, которая с весной уходит?
– Откуда это в тебе, Даша?
Ее больше, чем нет. Есть поля, дороги, облака… Есть дожди, но они не из карих снегов ее веснушек. И куда-то совсем исчезли вечерние лица, и у туфель по асфальту голос не тот. Обычно вечерами мы сидели у моего окна. Может, она приходила к нему, а не ко мне.
– О чем ты думаешь, Даша?
– Зачем тебе это?
– Ты хочешь иметь свой дом?
– Дом – это добро. Еде нет зла, там и дом.
Мы в основном молчали и щурились на теплый свет фонарей, рассыпанный по снегу.
– У разлук есть руки?
Я не ответил, и она больше не пришла. У меня не хватило роскоши рук на ее тишину.
– Даша, а душа где?
– Ты еще такой глупый. Надышу тебе тут, вот и душа. Душно… Не выдержу, попрошу невозможного… Ту Дашу, которой нет.
Марина
В ночь перед моим первым уроком приснилась Марина. Она долго рассматривала меня, спящую, и казалось, так и уйдет, ничего не сказав. А она вдруг стала ронять слова на пододеяльник. Я собирала их и складывала. Получилось: «Будешь рассказывать им о любви, не ушибись».
Утро торопило. Боялась опоздать. Волновалась страшно, а урок получился. Под самый звонок одна девочка, не вставая с места, воскликнула: «Волны до Цветаевой были другими. Они не знали, о чем шептаться. Сейчас все моря зачитываются ее стихами».
Пока добиралась до общаги, вся продрогла. Еле попала ключом в скважину душевой комнаты. Руки не слушались, были в мелу, в пене стихов. Долго стояла под горячими струями. Когда стала вытираться, обнаружила на теле синяки, будто об какой-то угол ударилась. Тут и вспомнила сон и слова Марины: «Будешь рассказывать о любви, не ушибись». Не выдержала, разревелась.