Но дневник — это исповедь моей жизни, поэтому я предпочитаю вспомнить прошедшие годы… Я прожила на свете уже восемнадцать лет! Целых восемнадцать лет! Еще два года, и я выйду на волю, тогда-то только и начнется настоящая жизнь. Ах, поскорей проходило бы время! Вот Юзя говорит: я еще дитя, а я чувствую себя совсем взрослой, многое знаю, о многом догадываюсь. В свои девятнадцать лет разве может она сравниться со мной? Вечно она мечтает, грезит, витает в облаках… Забивать себе голову разными глупостями… Нет, благодарю покорно! У нее все охи да ахи, все-то волнует ее, умиляет, что на уме, то и на языке… Конечно, у нее нет такой мамы, как у меня, которая неусыпно следила за моим воспитанием. С десяти лет я прислушивалась к разговорам взрослых, а они думали, я в куклы играю.

Мне кажется, Юзя так и останется навсегда ребенком… и будет несчастлива в жизни…

18 марта

Мы поздравляли Юзю, хотя именины у нее завтра. Я преподнесла ей букет. Растрогавшись, она крепко обняла меня и даже воздержалась от своих дурацких шуточек насчет моего возраста. Мой букет, как я и предполагала, пришелся очень кстати, — отвлек внимание от другого — загадочного — букета из белых камелий и фиалок, брошенного чьей-то невидимой рукой через забор и упавшего к ногам обожаемой дамы сердца. Ропецкая n'y voit que du feu… [9] Гусар будет вознагражден чувствительным, томным взглядом. Впрочем, для Юзи это не составляет труда: ее черные глаза всегда подернуты поволокой, которая придает им томность. Клянусь, я нисколько ей не завидую. Мои голубые глаза, стоит мне захотеть, кого угодно с ума сведут.

Когда я, подражая маме, перед зеркалом делаю глазки, сощурюсь слегка да еще изображу на лице меланхолически-загадочное выражение, ей-богу, на месте мужчины я бы потеряла голову…

Все они горазды влюбляться… Но мама говорит: ни одному их слову нельзя верить! И держать надо в узде. Я уже давно и твердо усвоила это.

Завтра именины Юзи и ее тезки, баронессы Лепи, а также день св. Иосифа, поэтому у нас отменяются классы. Мадам Феллер понимает: хорошие манеры, грациозность, уменье держать себя в обществе, изящно двигаться и танцевать для нас важней всех прочих наук. А поскольку в день святого Иосифа танцевать разрешается, фортепьяно и ноги не будут бездействовать.

Правда, радости от этого мало… Явится несколько плешивых учителей, — причем не ради нас, а ради рома, который подается к чаю, — да несколько братцев наших пансионерок — жалких студентиков… Я терпеть их не могу…

Но все-таки хоть какое-то развлечение.

19 марта

Как я и думала: занятия отменяются, а вечером танцы. Я заранее решила сказаться больной: повязала голову шелковым платком и попросила разрешения остаться у себя в комнате. Хочется побыть наедине со своим любимым дневничком. Удивительное дело, ничто меня так не увлекало в жизни, как дневник, хотя я веду его всего несколько дней. Первый поверенный моих тайн, верный друг!..

Снизу доносится вальс Штрауса… Не иначе, играет Камилька! Боже, как она фальшивит! Слышится смех… Именинницы, конечно, в белых платьях. У Юзи на пальце тоненькое колечко, и она боится, как бы его не заметили. Голову даю на отсечение — оно было запрятано в букет камелий. Я на него глянула, она перехватила мой взгляд, вспыхнула, спрятала пальчик (ничего себе пальчик! Восьмой номер перчаток носит, а мне седьмой велик!) и поцеловала меня в щеку. Я-то ее не выдам, но все равно это выйдет наружу. Ропецкая и под перчаткой его обнаружит. Даром что косая, а все видит!

Воспользуюсь возможностью и напишу немногого себе.

Раз сто слышала я от мамы, что и она, и папа происходят из старинных, некогда знатных родов, но превратной судьбе угодно было лишить нашу семью былого богатства и блеска. Папу я мало знаю. Мы с ним редко видимся, хотя нельзя сказать, чтобы он был ко мне невнимателен. С мамой почему-то они живут врозь…

Я была совсем маленькая, когда они расстались. Но мне не раз удавалось подслушать, как мама жаловалась моей тете — графине, виня во всех своих несчастьях папу, из-за которого, по ее словам, ей много пришлось вытерпеть. Замужество, говорит она, испортило ей жизнь. Однако, глядя на папу с мамой, трудно поверить, что они не ладили между собой.

Папа еще до сих пор очень красив, и манеры у него безукоризненные. И в гостиной он затмевает молодых людей. Он производит впечатление человека обходительного, милого, любезного и притом уступчивого. Мама, правда, вспыльчива, но тоже наделена умом и тактом. Видно, он не сумел оценить ее достоинств и понять… Мама всегда говорит тете-графине, что ее удел pour etre incomprise [10] .

Ах, дорогая мамочка, какое у нее золотое сердечко… Моя заветная мечта — во всем походить на нее! Что за манеры, сколько изящества, такта, какая утонченность… Перед ее обаянием никто не устоит…

Она постоянно твердит, будто всю жизнь была несчастлива. И состояние будто у нас расстроенное. Папа сорил деньгами, а теперь еще смеет винить маму в том, что мы разорены. У нас, в Сулимове, слава богу, следов разорения не заметно… Мама в обществе выделяется изысканностью манер и элегантностью нарядов. Это признают все, а особенно наш ближайший сосед и родственник, мамин преданный друг и советчик, барон Герман, который трогательно опекает бедную маму.

Мне он тоже заменяет опекуна и отца. Не понимаю, отчего папа так не любит его и они с ним никогда не встречаются. Может, барон сказал ему в глаза всю правду: ведь папа в самом деле очень виноват. Мама этого от меня не скрывает, но велит почитать и любить его. Хотя иногда она и мне на него жалуется. Зато в других случаях она не посвящает меня в свои дела, и я о многом знаю лишь по догадке. Как только приезжает тетя, они затворяются в маминой комнате и секретничают.