Увидел меня и накинулся, как ястреб: расцеловал, оглядел с ног до головы, и давай выспрашивать, меня аж пот прошиб. С ним никогда наперед не знаешь, что сказать, а о чем лучше умолчать; все одно на смех поднимет. Никакого обхождения, говорит, словно в кабаке находится.

— Теперь вы от меня не скроетесь! — похохатывая, вскричал он. — Давненько мы с твоей родительницей не виделись. Вот и проведем вместе денек… Как?! Не вставала еще? Десятый час, а она спит!

Пильская заметила, что мама вчера устала и у нее болит голова и, даже когда она проснется, не скоро сможет принять его.

— Ну да, — говорит дядюшка, — сперва она должна навести красоту, чтобы выглядела помоложе. Для меня могла бы и не стараться: я доподлинно знаю, в каком году она родилась, и белилами да румянами меня не проведешь…

От его слов меня даже в жар бросило.

Он опять поцеловал меня, уколов жесткими усами, ущипнул за щеку и ушел, пообещав прийти к раннему обеду. Пильская очень огорчилась: уж ей-то известно, какое он чудовище.

Едва за ним закрылась дверь, позвонила мама. Мы кинулись к ней. Она через стенку слышала дядюшкин голос.

— Что, поручик приходил? Ах, какая я несчастная!

— К сожалению, да. И напросился на обед. Мама была в полном отчаянии.

— Как нарочно, свалился на мою голову, когда я нуждаюсь в покое. Целый день будет мытарить, еще хорошо, если одним днем отделаюсь.

Мама взглянула на меня: я отиралась после его поцелуев.

— Но чего не сделаешь из любви к родному детищу! — прибавила она. — Серафина, душенька, ты сама видела, каков он, но надобно скрепиться и быть с ним поласковей… Знай, наше… твое благополучие зависит от него. Эти грубые, грязные сапоги ступают по золоту, он — крез, миллионщик!..

— Он барышню два раза поцеловал! — посмеиваясь, вставила Пильская.

Мама посмотрела на меня сочувственно.

Приступили к туалету. Я слышала, мама распорядилась выбрать самое скромное платье. Из своей комнаты она вышла вся в черном и искусница Пильская сумела даже лицо привести в соответствие с нарядом. Мама была бледна и выглядела старше, чем обычно.

Новое осложнение! Маме пришлось разослать записки камергеру и другим знакомым, общество которых доставляет ей удовольствие, с извинениями, что не сможет принять их; она по опыту знала: дядюшка непременно что-нибудь учудит, так как терпеть их не может. Притом было известно заранее: он просидит до самого вечера, ни минутки не даст передохнуть и всю комнату продымит своими вонючими цигарками.

Мама не находила себе места и, будучи не в духе, против обыкновения разоткровенничалась со мной.

— Ты мало знаешь своего дядюшку, — говорила она, — а надобно тебе узнать его поближе. От него многое, очень многое зависит… Он наш близкий родственник, но, поступив смолоду в военную службу, попал в дурную компанию и сделался чудаком du plus mauvais genre [23] . Строит из себя простака, философа… Il est ecoeurant… [24] Но он богач… миллионщик. И надо coute que coute [25] снискать его расположение… оно нам необходимо…

Сказав это, мама поцеловала меня.

— Доченька, — продолжала она — будь умницей, докажи, что у тебя есть такт, завоюй его сердце. Прикинься наивной, откровенной и главное — чувствительной. Попробуй…

Про себя я решила во что бы то ни стало исполнить мамину просьбу и доказать, на что я способна. Тем паче из ее наставлений, указаний и советов я поняла, что она не очень-то на меня полагается. Я еще раз осведомилась о дядюшкиных вкусах. Мама пожала плечами и говорит: «Ему нравится все грубое, ординарное, несообразное… невежественность и дурной тон…»

Мы не кончили еще разговаривать, когда в передней послышался дядюшкин голос, и мама вздрогнула. Дядюшка шутил и пересмеивался со слугой. Это его genre [26] .

Мама, со свойственным только ей несравненным даром, в мгновение ока преобразилась: приняла приветливый вид, изобразила на лице улыбку и, словно ей не терпелось поскорей увидеть дядюшку, бросилась ему навстречу.

На дядюшке была все та же, что и утром, грубая холщовая рубашка, хоть и чистая, но ужасно простецкая и вдобавок с неприлично широким воротом.

— Как поживаешь, сестрица? Зачем в город пожаловала?

— Дела, дорогой братец… Женщина я одинокая, похлопотать за меня некому…

— Небось в деревне наскучило сидеть, а тут развеешься, нарядов да цацек разных накупишь.

— Где мне о нарядах думать!..

Так начался разговор. Вот скучища-то!

Меня зло разбирало, но, помня мамины наставления, я подумала: провалиться мне на этом месте, как сказал бы дядюшка, если я не сумею подольститься к нему. И, прикинувшись этакой простушкой, принялась болтать.