Мамино лицо выражало попеременно то тревогу, то радость.

Видно, она боялась, как бы я не попала впросак. Дядюшка учинил мне форменный экзамен, и я с блеском выдержала его. И мне даже удалось faire d'une pierre deux coups [27] ; расписать пансион так, что хуже некуда. В этом несносный дядюшка оказался моим сторонником: он ругательски ругал пансион и настаивал, чтобы мама забрала меня от Феллерши.

— Мальчик — другое дело, для него ученье в школе необходимо, — сказал он, — а для девочки нет ничего лучше домашнего воспитания, и потом, — понизив голос, прибавил он, — для иной матери дочь — ангел-хранитель. К тебе, сестрица, это, конечно, не относится…

Сказал и глянул на маму. А она почему-то покраснела, — наверно, от возмущения: какое он имеет право читать ей наставления?!

Просто возмутительно!..

В ответ мама посетовала на тяжелые времена, на то, что в деревне воспитание обойдется намного дороже. Но она глубоко заблуждалась, если рассчитывала на родственную помощь. Дядюшка сразу же ополчился на нее за излишние расходы.

— Живи поскромней, нарядов да побрякушек покупай поменьше, слуг столько не держи, вот и хватит на все. Небось и в этом году на воды за границу собралась?

Тут мама даже привскочила.

— Дорогой братец, — воскликнула она таким тоном, что у меня сердце перевернулось, — ведь я живу только для дочери! Тебе известно, какое слабое у меня здоровье, и без Карлсбада я давно была бы уже на том свете. Если хочешь знать, с моей стороны это жертва.

Дядюшка посмотрел на нее и промолчал. Мама опять села, дрожа от сдерживаемого гнева. Я поспешила ей на выручку и взяла дядюшку в оборот. Не хвастаясь, могу сказать, в этот день я одержала победу. Правда, она далась мне нелегко, и я даже охрипла, но под конец обеда дядюшка говорил только со мной, только на меня смотрел, и, если бы я не противилась, беспрерывно целовал бы меня, щекоча колючими усами.

Я плела невесть что… Откуда только слова брались… Мама ликовала.

Не стану подробно описывать сегодняшний день. Дядюшка обедал у нас, пил чай, просидел весь вечер и перед уходом подарил мне двести гульденов на булавки.

Я и сама не знаю, о чем говорила. Хитрость состояла в том, чтобы без зазрения совести, напропалую подлаживаться к нему.

Когда он наконец ушел, мама вскочила с дивана и бросилась обнимать меня.

— Ангельчик! Душечка! — в упоении восклицала она. — Ты настоящая артистка!.. Неподражаемая… гениальная… Я и рада, и боюсь за тебя. — В глазах у нее стояли слезы. — Мне в восемнадцать лет ни за что не сыграть бы так превосходно роль… А мимика какая…

Я скромно выслушала комплименты, но была наверху блаженства. Мамина похвала для меня — все равно что для гимназистов аттестат зрелости.

В тот вечер мы были точно две подружки. Мама позволила мне потратить дядины гульдены по своему усмотрению. Наверно, она хочет испытать меня, но я и тут постаралась не ударить лицом в грязь. Я слышала, они долго шептались с Пильской. Клянусь, обо мне. Только бы Пильская сдержала слово… Подслушать не удалось. Но завтра все выяснится… Мама проговорилась, что ее бабушка в пятнадцать лет вышла за старика и вертела им, как хотела. Вот счастливица!

1 апреля

Несколько дней не бралась за дневник: писать не было никакой возможности. Я ругаю себя за необязательность, но все время кто-нибудь мешал: то мама, то Пильская, то кто-то еще, а чтобы пронюхали про мой дневник, не хочется.

Произошло все так, как я задумала. Два дня спустя после дядюшкиного посещения мама решила забрать меня из пансиона, но, чтобы Феллерша не обиделась, сослаться на доктора, который, дескать, порекомендовал для моих слабых легких деревенский воздух. Желая задобрить ее и это мерзкое чучело Ропецкую, я купила им на собственные деньги подарки. Все равно они дулись, злились, но мама была непреклонна. А дяде представила дело так, будто увозит меня в деревню по его совету.

С Юзей мы расстались довольно холодно; она обижена на меня, хотя я ни в чем перед ней не провинилась. Просто девочки завидуют мне.

Накануне отъезда послеполуденные часы мы провели вместе.

— Итак, — заметила баронесса Пепи, — панна Серафина вырвалась на свободу. Представляю, как она станет кружить головы кавалерам, влюбляться без памяти… То-то романы будут… письма…

— Уверяю вас, — отвечала я тоном оскорбленного достоинства, — эти детские забавы уже не для меня. Конечно, влюбляться никому не возбраняется, — признаюсь, это тешит мое самолюбие, — но за себя я совершенно спокойна.

Мы болтали и смеялись допоздна. И я дала им понять, что опытней их и лучше знаю жизнь. Так, повторяя мамины слова, я ввернула, к примеру: «Замужество, — не расшитый шелками атлас, а средство занять подобающее положение в обществе и обрести независимость. Известно мне и еще кое-что, — намекнула я, — но об этом вам рано знать…»

В последних числах марта мы выехали в Сулимов… Дорога чудовищная… Маму все повергает в ужас: и дорога, и лошади, и постоялые дворы. Мне помогают переносить дорожные неудобства мечты о будущем. В пути только я одна не унывала: Пильская мучилась флюсом, мама грустила по милому обществу, с которым пришлось расстаться. К счастью, навстречу нам выехал барон Герман, мамин друг и покровитель, и мама воспряла духом.