Ванья вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. Торкель увидел, как она поспешно идет через пустое офисное помещение. Он устало взял пиджак со спинки стула. Мгновенное решение относительно Себастиана обошлось ему действительно очень дорого.

Полчаса спустя Торкель уже уладил все детали, связанные с выпуском на свободу. Рагнар Грот был корректен и немногословен. Он вновь выразил надежду на то, что они действовали деликатно, и потребовал, чтобы его отвезли домой на обычной машине или такси и выпустили через заднюю дверь. Он не намеревался рисковать оказаться добычей журналистов. Поскольку машину в столь поздний час организовать не удалось, Торкель вызвал такси. Они попрощались. Грот выразил надежду, что они больше не увидятся. Торкель невольно подумал, что желание является обоюдным. Он постоял, пока красные огоньки задних фар такси не удалились из внутреннего двора. Еще немного помедлил, пытаясь сообразить, нет ли чего-нибудь, что не терпит отлагательств. Чего-нибудь такого, чему бы он с чистой совестью мог отдать предпочтение. Тщетно. Придется идти встречаться с прессой.

Если Торкель что-нибудь и ненавидел в своей работе, так это то, что отношения с прессой приобретали все большую важность. Он, разумеется, понимал, что общественность нуждается в информации, но начинал всерьез сомневаться в том, это ли на самом деле движет журналистами. Им требуется привлекать читателей, а ничто, похоже, не обеспечивает продажи так хорошо, как секс, страх и сенсации. В результате людей охотнее пугают, чем информируют, охотнее и быстрее обвиняют, чем оправдывают, и считают, что ради блага общественности надо раньше раскрывать личность возможного преступника. Давать имя и фотографию. До суда.

Торкелю всегда во всех репортажах виделась пугающая подоплека.

Это может обрушиться на тебя.

Ты ни от чего не застрахован.

Это могло случиться с твоим ребенком.

Для Торкеля это было тяжелее всего. Пресса упрощала трудные ситуации, купалась в трагедиях, вызывая у людей только страх и подозрительность.

Запирайся.

Не выходи ночью на улицу.

Никому не доверяй.

Страх.

Вот чем они на самом деле торгуют.

Часа через два Урсула вернулась в гостиницу в отвратительном настроении.

И ему предстояло еще ухудшиться.

Когда она приехала обратно к дому Грота, Билли в принципе уже все закончил. Они сели на кухне, чтобы он смог проинформировать ее о том, что дал обыск. Много времени не потребовалось.

Ничего.

Абсолютно ничего.

Урсула вздохнула. Вначале любовь Рагнара Грота к порядку пришлась ей по душе, однако, когда обнаружилось полное отсутствие каких бы то ни было интересных находок, у нее возникло ощущение, что его педантичность на самом деле обернулась для расследования минусом. Грот никогда не допустил бы ничего необдуманного, незапланированного. Никогда не забыл бы чего-либо по небрежности, не позволил бы случайно обнаружить веские доказательства его вины. Если бы он что-нибудь утаивал, то обязательно позаботился бы о том, чтобы оно так и осталось утаенным.

Ничего.

Абсолютно ничего.

Они не нашли никакой порнографии, никаких запрещенных субстанций, никаких спрятанных любовных писем, никаких подозрительных ссылок в компьютере, ничего подтверждавшего сексуальную связь с Франком Клевеном или с другими мужчинами, мобильный телефон оказался не тем, с которого посылались эсэмэс Рогеру Эрикссону. Черт, они не обнаружили даже ни единого напоминания о неуплате. Рагнар Грот был не по-человечески идеален.

Билли разделял разочарование Урсулы; он отсоединил компьютер, чтобы взять его с собой в отделение и проверить в третий раз, с лучшим программным обеспечением.

Впрочем, не хватало не только запретного. Среди вещей Грота не было вообще ничего особенно личного. Полное отсутствие доказательств каких-либо отношений, интимных или других. Никаких фотографий его самого или людей, которые могли бы к нему хорошо относиться, — родителей, родственников, друзей; никаких писем, никаких сохраненных рождественских и благодарственных открыток или приглашений. Самым личным из обнаруженного были его характеристики. Естественно, отличные. Билли с Урсулой все больше убеждались в том, что личная жизнь директора, если таковая имеется, явно находится где-то в другом месте.

Они решили, что Билли возьмет машину и поедет в отделение, чтобы отчитаться перед Торкелем, а Урсула останется, чтобы еще раз проверить верхний этаж. Ей непременно хотелось убедиться в том, что она ничего не пропустила из-за приезда Микаэля. Она ничего не нашла.

Абсолютно ничего.

Она взяла такси, поехала в гостиницу и сразу поднялась в номер.

Микаэль сидел перед телевизором и смотрел «Евроспорт». Войдя, Урсула тут же почувствовала, что в по-спартански обставленном номере что-то не так. Микаэль встал чуть слишком поспешно и улыбнулся ей чуть слишком радостно. Не говоря ни слова, Урсула прошла прямо к мини-бару и открыла дверцу. Там остались только две бутылки минеральной воды и банка сока. В мусорной корзине она углядела запретные пластиковые бутылочки. Он даже не попытался их спрятать. Слишком мало для того, чтобы он как следует опьянел. Но даже этого оказалось слишком много.

Слишком много, черт побери!

Урсула посмотрела на него и хотела разозлиться. Но чего она, собственно, ждала? Плюсовой и минусовой полюса ведь не зря находятся на разных концах батарейки.

Они не должны встречаться…

Харальдссон напился.

Такое с ним случалось нечасто. Обычно он употреблял алкоголь в очень умеренных количествах, но в этот раз он, к изумлению Йенни, открыл к ужину бутылку вина и единолично опустошил ее в течение двух часов. Йенни спросила, не случилось ли чего-нибудь, но Харальдссон туманно пробормотал что-то о большой загруженности на работе. Что же ему было говорить? Йенни ничего не знала о том, что он врал коллегам. Она ничего не знала о его частной слежке за Акселем Юханссоном и ее последствиях. Не знала — и лучше бы так и оставалась в неведении.