Ванья, в точности как и Урсула, здорово рассердилась, когда Торкель представил им Себастиана и сказал, что тот будет участвовать в расследовании. Не столько из-за самого Себастиана. Конечно, она слышала о нем больше гадостей, чем обо всех полицейских вместе взятых, однако сильнее всего ее задело то, что Торкель принял решение о включении его в группу, не спросив ее. Ванья понимала, что Торкель вовсе не обязан советоваться с ней в таких вопросах, но тем не менее. Она знала: они так тесно взаимодействуют и так много значат друг для друга в работе, что ей полагалось бы дать высказаться по поводу решения, которое влияло на группу в целом, еще до его принятия. Торкель был лучшим начальником из тех, с кем ей доводилось работать, поэтому она удивилась, когда он произвел столь значительное изменение через ее голову. Через головы всех. Удивилась и, честно говоря, огорчилась.

— Как зовут ее родителей?

Ванья оторвалась от своих размышлений. Она повернулась к Себастиану, который сидел неподвижно, по-прежнему глядя в боковое окно.

— Ральф и Анн-Шарлотт. А что?

— Ничего.

— Это есть в материале, который ты получил.

— Я его не читал.

Ванья не поверила своим ушам.

— Не читал?

— Да.

— Зачем ты вообще участвуешь в расследовании?

Ванья задавалась этим вопросом с тех самых пор, как Торкель, мягко говоря, туманно объяснил присутствие Себастиана. Он что, каким-то образом держит Торкеля на крючке? Нет, такое немыслимо. Торкель никогда не стал бы подвергать расследование риску по личным причинам, какими бы они ни были. Ответ последовал скорее, чем она предполагала:

— Вы нуждаетесь во мне. Без меня вам этого никогда не раскрыть.

Урсула оказалась права. Разозлиться на Себастиана Бергмана легко.

Ванья припарковалась и заглушила мотор. Перед тем как выйти из машины, она повернулась к Себастиану:

— Еще одно.

— Что?

— Нам известно, что она лжет. У нас есть доказательства. Но мне хочется, чтобы она заговорила. Поэтому мы не станем вваливаться и обрушивать на нее доказательства, чтобы она просто замолчала. О’кей?

— Конечно.

— Я ее знаю. Я руковожу. Ты молчишь.

— Я уже сказал, что ты почти не заметишь моего присутствия.

Бросив на него взгляд, ясно показывающий, что она не шутит, Ванья вышла из машины и двинулась к дому. Себастиан последовал за ней.

Как Ванья и надеялась, Лиза оказалась дома одна. Увидев перед входной дверью Ванью в сопровождении незнакомого мужчины, она явно пришла в шоковое состояние. Потом попыталась привести какие-то неудачные отговорки, но Ванья вошла в холл без приглашения — она уже приняла решение, особенно когда услышала, что Лиза дома одна.

— Это займет всего минуту. Мы можем поговорить там.

Ванья более или менее заставила их пройти в аккуратно прибранную кухню. Себастиан держался на заднем плане. Он вежливо поздоровался с девушкой и умолк. К радости Ваньи, он пока придерживался их договоренности. На самом же деле Себастиан был не в силах говорить. Увидев выложенного бусинками Иисуса, он просто онемел. Ничего подобного ему еще видеть не доводилось. Потрясающе.

— Садись.

Ванье показалось, что во взгляде девушки что-то изменилось. Она выглядела более усталой. Без оборонительного огня в глазах, будто ее защитная стена дала трещину. Ванья старалась говорить максимально душевно. Ей не хотелось, чтобы ее слова воспринимались как слишком агрессивные.

— Лиза, дело обстоит следующим образом. У нас возникла проблема. Большая проблема. Мы знаем, что в ту пятницу в девять часов Рогера здесь не было. Нам известно, где он находился, и мы можем это доказать.

Ей только почудилось или плечи Лизы немного обмякли и опустились?

Но она ничего не сказала.

Пока.

Ванья склонилась вперед и коснулась ее руки. На этот раз мягче.

— Лиза, теперь ты должна сказать правду. Я не знаю, почему ты лжешь. Но тебе больше нельзя лгать. Не ради нас, а ради себя самой.

— Я хочу, чтобы пришли мои родители, — выдавила из себя Лиза.

Ванья не отрывала руки от кожи девушки.

— Ты уверена? Тебе действительно хочется, чтобы они узнали, что ты лжешь?

Ванья впервые увидела промелькнувшую секундную слабость, каковая обычно предвещает правду.

— В пять минут десятого Рогер был на Густавсборгсгатан. У меня есть пленка, где он заснят. Густавсборгсгатан находится на некотором расстоянии отсюда, — продолжила Ванья. — Я предполагаю, что твой парень ушел в четверть девятого. Самое позднее — в половину девятого. Если он вообще здесь был.

Продолжать дальше она не стала. Посмотрела на Лизу, в глазах которой теперь читались усталость и отчаяние. Все следы строптивости и подросткового высокомерия исчезли. Она казалась просто испуганной. Испуганным ребенком.

— Они страшно рассердятся, — произнесла она наконец. — Мама с папой.

— Если они об этом узнают.

Теперь Ванья уже мягко сжимала руку девочки, становившуюся по ходу разговора все теплее и теплее.

— Блин, блин, блин, — внезапно проговорила Лиза, и запретные слова стали началом конца. Стена рухнула. Девушка освободилась от руки Ваньи и уткнулась лицом в ладони. Оба услышали долгий выдох, сделанный почти с облегчением. Носить в себе тайны тяжело.