Хрущев, начало правления которого ознаменовалось либеральной оттепелью, позднее отказался от этой политической линии. Начало 1960-х стало периодом новой идеологической кампании. Шла борьба за утверждение истинно социалистического искусства, и директор Эрмитажа оказался на передовой линии этого идеологического сражения.

В 1956 году на третьем этаже Эрмитажа для всеобщего обозрения была выставлена часть коллекции московских купцов Щукина и Морозова. Собирали они французскую живопись начала ХХ столетия. Зритель, привыкший к социалистическому реализму, впал в шок: оказалось, что живопись – это не только «Ходоки у Ленина», но и «Танец» Матисса. Советские художники это прекрасно понимали. Писать, как Матисс, они не умели и не хотели. Поэтому в Москве созрело решение – снять эту живопись, чтобы ее вообще не видели. В Эрмитаж направилась делегация во главе с председателем Академии художеств Владимиром Серовым.

Серов – автор образцовых соцреалистических картин «Ходоки у Ленина» и «Зимний взят», не допускал даже мысли, что директор Эрмитажа посмеет ему возражать. В составе комиссии, которую он привез в Ленинград, был любимый скульптор Хрущева Евгений Вучетич, старый приятель Артамонова, в 1920 году они делили мастерскую при Русском музее.

Абрам Столяр, доктор исторических наук: «Этот старый друг ему сказал: “Михаил, тебе что больше всех надо? Ты герой соцтруда и состоишь в двух академиях!” Артамонов ответил: “Тверские не продаются”».

Артамонова поддерживала бесстрашная Антонина Изергина, лучший в стране специалист по западноевропейскому искусству.

Михаил Пиотровский, директор Государственного Эрмитажа с 1992 года: «Она зачитала в присутствии большой комиссии текст о том, что коллекция Щукина и Морозова имеет громадное значение для воспитания и составляет огромную культурную ценность».

Абрам Столяр, доктор исторических наук: «Неграмотность Серова и всей этой компании доходила до того, что он, не разбираясь в речи Изергиной, прервал ее криком: “Ахинея! Это провокация!” Тоня говорит: “Не знаю. Подписано: В. И. Ленин”. На этом все закончилось, комиссия удалилась и отбыла в Москву».

Артамонов оказался крайне неудобным директором, и начальство только ждало повода для сведения с ним счетов. Повод появился 30 марта 1964 года, когда в галерее Растрелли открылась предназначенная для сотрудников музея выставка эрмитажных такелажников, в числе которых прославившиеся позднее художники-авангардисты – Шемякин и Овчинников.

Владимир Овчинников, художник: «Мы собрали экспозицию, расставили картины по стенкам в соответствии с тем, как мы предполагали их повесить. Естественно, нужно было начальствующего благословения получить, но Артамонова в то время не оказалось в Эрмитаже, он был в отъезде. Мы пригласили его заместителя по научной части Владимира Францевича Левинсона-Лессинга. Это был изумительный человек, прекрасный ученый. Он пришел, осмотрел наши опусы и попросил убрать одну или две обнаженки, которые ему показались несколько вызывающими. Естественно, это было беспрекословно исполнено, и мы их удалили с экспозиции».

Выставка такелажников проработала только один день. После доноса в райком в Эрмитаж срочно приехала идеологическая комиссия, которая сняла картины. Партаппаратчики требовали увольнения Левинсона-Лессинга, однако вернувшийся из отпуска Артамонов взял всю ответственность на себя.

Галина Смирнова, доктор исторических наук: «Я помню эту страшную тревогу, которая возникла после того, как его сняли. Я тогда к нему пришла и спросила, чем мы, его ученики, можем помочь. Он сказал: “Вы понимаете, дело ведь не в том, что мы открыли выставку, а в том, что я не угоден ни министерству, ни партийным органам”. Были и проводы, все научные сотрудники собрались, все его благодарили и плакали даже».

Артамонов проработал на посту директора Эрмитажа 13 лет – с 1951 по 1964 год. В 1964-м на Дворцовой набережной наблюдалась процессия. Артамонов вышел из Эрмитажа, он был уволен, а за ним шли сотрудники. Они провожали своего директора. И нельзя сказать, чтобы он был какой-то мягкий человек, чтобы он кого-то числил в своих любимчиках. Наоборот, это был человек аристократический, мужественный. Между ним и сотрудниками была определенная дистанция. Но они понимали, кого они теряют. Артамонов сдал свой пост следующему директору – Борису Пиотровскому.

Олег Артамонов, сын Михаила Артамонова: «В этот же день ему позвонил Мавродин, декан исторического факультета, и сказал: “Михаил Илларионович, для вас всегда кафедра открыта”. Наверное, отец все в себе держал, но такие небольшие знаки поддержки, конечно, для него были важны. На него тогда навалилась вся эта государственная машина. Можно было уйти только в науку, чтобы обо всем этом забыть».

Артамонов вернулся в археологию. Он стал кумиром студентов истфака ЛГУ. Последнее напутствие начинающим археологам Артамонов произнес в июле 1972 года, за несколько дней до своей смерти.

Андрей Алексеев, доктор исторических наук: «Он сказал, что трудности, конечно, существуют, но если вы твердо встали на этот путь и выбрали его сознательно, не хотите сворачивать с него, надо проявлять смелость и твердость. Только тогда вы достигнете желаемых результатов».

Олег Артамонов, сын Михаила Артамонова: «Всю нашу семью очень радовало, что даже через 30 лет после его смерти они всегда приходили на день рождения. 5 декабря у нас появлялись все, кто мог прийти, люди даже приезжали из других городов. Все очень тепло его вспоминали».