— Джо, подумай об этом. Пожалуйста.

— Спасибо, я уже сказала «нет». — Я не могла вообразить, что кто-то захочет меня нанять, а унижение от отказа не казалось мне особенно увлекательной перспективой.

— Джо…

— Кэм, почему ты все еще здесь? — резко перебила его я — и немедленно пожалела о своем тоне, но обратно слова не возьмешь.

Он выпустил воздух сквозь сжатые губы, изучая мои глаза, и отступил назад, как будто не смог найти то, что искал.

— Нипочему. Я лучше пойду. Я уже…

— Джо! — На этот раз его прервал голос моей матери. От ее вопля мы оба поморщились.

Она впервые звала меня на помощь после инцидента. Я тяжело вздохнула и плюхнула кисть обратно в ведро.

— Кэм, останься, пожалуйста. Я посмотрю, что с мамой. Сделай себе кофе. И между делом можешь и мне чая заварить.

— Джо!

— Иду! — крикнула я, и Кэм ошарашенно вздрогнул. — Что такое? — спросила я, направляясь мимо него в коридор.

Он ухмыльнулся:

— Никогда не слышал, как ты повышаешь голос.

— Ты явно никогда не видел, как ко мне приближается паук.

Рассмеявшись, Кэм махнул на дверь:

— Я сделаю кофе.

Чувствуя облегчение оттого, что он решил остаться, я поспешила выяснять, чего хочет мама, и покончить с этим.

К моему удивлению, она лежала в кровати и с виду было непохоже, что у нее тут какая-то «ситуация». О господи, надеюсь, она не потеряла контроль над мочевым пузырем. Такое раньше случалось.

— Что? — спросила я, останавливаясь в дверях.

— Кто это? — громко поинтересовалась она, кивком указывая мне за спину. — Я часто слышу его голос в последнее время. Кто это такой?

Это был первый раз, когда мама действительно заинтересовалась хоть чем-то вне своего пропитанного джином бессмысленного существования, и я не могла не ответить:

— Это Кэм. Он наш друг.

— Ты с ним трахаешься?

— Мама! — рявкнула я, передернувшись оттого, как громко был задан вопрос.

— Ну и? — спросила она с глумливой усмешкой. — Посмотри на себя! Стоит такая, меня осуждает. Глаза растопырь, девка. Думаешь, ты лучше меня. Ставишь в вину, что я бью Коула. Думаешь, я ничтожество, пустое место. А вот в зеркало погляди, девка, потому что сама ты ничтожество! — Ее глаза презрительно засверкали, и я поняла, что она этого и ждала. Такова была ее месть за мое нападение: унизить меня перед Кэмом. — Ты никчемное ничтожество, и этот хмырь сбежит, когда ему наскучит то, что у тебя промеж ног!

Я захлопнула дверь, вся дрожа, и прислонилась к ней лбом, пытаясь взять под контроль дыхание. Через несколько секунд я услышала, как она заплакала.

— Джо?

Я втянула воздух сквозь зубы при звуке его голоса и медленно повернулась. Оказалось, Кэм стоит в коридоре и его глаза горят от ярости. Он прошел несколько шагов, остававшихся до меня, и сказал — громко, видимо, чтобы слышала мама:

— Ты не ничтожество. Ты не то, что эти все о тебе говорят.

Я взглянула на его татуировку.

«Будь Каледонией».

Мой взгляд вернулся к лицу Кэма, и, увидев в его глазах боль за меня, я поняла, что он единственный парень в моей жизни, который вообще меня видит. И, что еще важнее, видит глубже, чем вижу я сама. Для Кэма я была больше.

Мне хотелось схватить его за руку, увести в свою комнату, раздеться перед ним догола и позволить ему взять все, что я могу дать.

И взять все, что он может дать мне.

Но я не сделала того, чего мне больше всего хотелось, вместо этого одарив его платонической, но благодарной улыбкой.

— Давай хоть кофе выпьем.

В следующую субботу все, что я старалась не чувствовать, все, что не признавала вслух, созрело и достигло критической массы.

За неделю до того Малкольм пригласил меня на вечеринку, которую устраивал сосед Бекки. Вечеринка намечалась в их квартире в Брантсфилде, и Малкольм пообещал, что ненадолго заглянет. Однако ему не хотелось чувствовать себя там вытащенной из воды рыбой, так что он чуть ли не умолял меня пойти с ним. Я не особенно горела желанием увидеть Кэма в паре с Беккой, но поскольку изменяла Малкольму в своих фантазиях, то решила, что хотя бы это для него могу сделать.

Утром той субботы я встала рано, потому что мама разбудила нас, швыряя пустые бутылки из-под джина в кухонную раковину. Я поймала ее до того, как она успела сильно испоганить кухню, залепила пластырем мелкие порезы на руках, держала ее, пока она голосила, как младенец, уткнувшись в меня, и в конце концов приняла помощь Коула в транспортировке пострадавшей до кровати. Мышцы на ее ногах таяли. Чудо, что она вообще могла ходить. Мы с Коулом перестали пытаться поставить маму на ноги, и, оглядев повреждения, я начала чувствовать себя виноватой.