— Потому что этот гад ведет себя, как будто ничего не было, как будто мы просто друзья. Не говоря уже о той девочке из старшего класса, которая всем рассказывает, что целовалась с ним на вечеринке в прошлые выходные. Она очень симпатичная.

— Ну, учитывая, что ты просто красавица, у тебя есть перед ней преимущество. — Ханна издала недоверчивое фырканье, и я потрепала ее по колену. — Однажды ты поглядишь в зеркало и увидишь, о чем я говорю.

— Чокнутую, которой нужно корректировать свои установки?

Я скорчила гримасу:

— Что?

— У меня были неприятности на этой неделе. Мама с папой огорчаются.

Моя болезненно застенчивая Ханна попала в неприятности?

— Что? — повторила я, не веря своим ушам.

— Учитель физкультуры написал на меня жалобу, потому что я отказалась играть в баскетбольной команде девочек против команды мальчиков. Я сказала ему, что научно доказано: мальчики сильнее и быстрее девочек, и выставлять девочек против мальчиков значит обрекать команду девочек на поражение. Он заявил, что я несправедлива к собственному полу. Я возразила, что всего-навсего реалистично подхожу к вопросу и думаю, что он намеренно выстраивает игру в пользу мальчиков. Он пожаловался на меня, и хотя директор велел ему, чтобы отныне все баскетбольные команды на уроках были смешанные, но также вызвал маму и сказал, что мне нужно корректировать свои установки.

Я заметила в ее глазах огорчение и сомнение в себе и, проглотив смешок, покачала головой:

— Что же случилось с ужасной застенчивостью?

Ханна как-то ухитрилась пожать плечами лежа:

— Я просто почувствовала, что застенчивость мне мешает.

— Из-за Марко?

— Нет, не только. Хотя у меня есть впечатление, что я для него недостаточно крута…

— Значит, он идиот.

— Я больше упустила, не вступив в дискуссионный клуб, потому что слишком стеснялась говорить вслух. А я знаю, что в диспутах выступала бы отлично.

— По-моему, мы все это знаем.

Она запустила в меня подушкой и продолжила, как будто я ничего не говорила:

— И я упустила возможность сходить на рождественский бал в этом году, потому что мы с подругами застеснялись идти без парней. А еще я написала стихотворение, которое очень много значит для меня, и хотела отправить его на районный конкурс, но не сделала этого, потому что…

— Слишком застеснялась. — Я снова потрепала ее по колену. — И что? Ты просто проснулась однажды и решила перестать стесняться?

Ханна села, и в ее глазах засветилась недетская мудрость.

— Нет. Я поцеловала мальчика, который мне по-настоящему нравится, а он меня отверг. Если я смогла справиться с этим, то уж наверняка сумею как-нибудь открыть рот перед людьми, с которыми столько лет хожу в одну школу, и сказать то, что хочу сказать.

Я медленно кивнула и ободряюще улыбнулась ей:

— Так, на всякий случай — ты самая крутая личность, какую я знаю.

— Даже круче Кэма?

Кэм, конечно, умен, образован, сексапилен и пляшет только под свою собственную дудку — что да, то да. Он так крут, что помереть не встать, но я не собиралась признавать это перед девочкой-подростком, потерявшей голову от любви, поэтому фыркнула, вставая с кровати:

— Ой да ладно, он только думает, что крут.

— Но он же и правда крутой, разве нет? — усмехнулась через плечо Ханна, открывая дверь спальни.

Я вышла вслед за ней, все мое воображаемое превосходство исчезло.

— Да. Только не говори ему, что я это сказала.

— Кому не говорить? — Внезапно передо мной будто из ниоткуда выросла Элли. Через пару секунд Элли и Джосс загнали нас с Ханной обратно в комнату.

Джосс сочувственно мне улыбнулась:

— Я пыталась ее остановить.

Я поглубже вдохнула, готовясь к худшему.

И Элли засыпала меня пулеметными очередями вопросов.

Обед прошел как нельзя лучше. Кэм показал себя благовоспитанным, любезным, умным, интересным. Я-то знала, каков он, но порадовалась, что теперь и Николсы, и Джосс, и Брэден тоже смогли это увидеть. Мне также очень понравилось, что они заметили, насколько уже сдружились Кэм и Коул.

Они сидели вместе за столом и, когда общая беседа не касалась кого-то из них, наклонялись друг к другу и тихо разговаривали о книге, которую слушал Коул. Видимо, Кэм ее и порекомендовал.

Поскольку Кэм обладал таким же, как у Адама и Брэдена, сдержанным, но ехидным чувством юмора, я не беспокоилась, смогут ли поладить эти трое. Брэден все время стрелял в меня поддразнивающими улыбочками, которые почему-то читались как «рад за тебя». Это было приятно, даже очень. Однако маленький призрак тревоги, плавающий вокруг меня и стенающий о том, что же будет, если «все это» с Кэмом развалится, только креп и набирался сил.

Сама я никогда не бывала мишенью той отвратительной жалости, которая обрушивалась на других людей, расставшихся с партнером, потому что мои чувства к ушедшим от меня парням никто не принимал всерьез — каковы бы они ни были на самом деле. Однако я знала: если Кэм уйдет, будет море тягостного сочувствия, и сомневалась, что смогу это выдержать.