— Даль! — окликнул меня Ожерелье. — Пойдешь на берег вместе со мной. А сейчас сгинь с глаз.

Я облизнул пересохшие губы и только сейчас понял, что умираю от жажды. Над «Касаткой» вновь раскатилась гулкая барабанная дробь, весла заскрипели в уключинах. Я уселся у мачты, где стояла бадейка с питьевой водицей. Зачерпнул ковшик и припал к нему. Осушил его целиком, даже не заметив. Я не напился, но решил, что наливаться по горло перед вылазкой тоже не стоит. На веслах затянули песню — братва радовалась неожиданной удаче. Мне петь не хотелось, я оперся затылком о шершавое дерево мачты и прикрыл веки.

Неожиданно для себя я задремал, а проснулся от толчков, которыми меня разбудил Ожерелье.

— Иди в шлюпку. Спать после будешь. — Ожерелье рывком поставил меня на ноги.

Зевая и потягиваясь, я потопал, куда велено было.

— Давай, Даль, — поторопил Орхан.

Я перегнулся через борт и соскользнул в шлюпку. Меня подхватил Нож и сразу же отпихнул в сторону, чтобы не болтался под ногами. Шлюпка покачивалась на волне и с шорохом терлась о «Касатку». Я нагнулся к воде, зачерпнул полные ладони и умылся, прогоняя остатки сна. Любопытная рыбья мелюзга, тучей крутившаяся у поверхности, шарахнулась в разные стороны, отсвечивая блестящими боками. Я отер лицо рукавом рубахи, на губах остался горько-соленый привкус морской воды.

На шлюпку стали передавать оружие: самострелы и болты к ним.

— Даль!

Я поднял голову. Надо мной нависал кормчий, сжимая в лапище мой нож вместе с поясом.

— Лови! — сказал он и швырнул мне нож.

Я перехватил его на лету, пояс обвил предплечье, царапнув пряжкой холстину рубахи.

— Спасибо, Сова, — поблагодарил я.

Кормчий махнул и исчез за бортом. Я сосчитал самострелы, сложенные на днище, — один из них предназначался мне; выбрал тот, который был полегче, и взвел. Теперь оставалось приладить тяжелый болт и отпустить тетиву. Я подтянул к себе коробку с болтами и зарядил самострел.

В шлюпке все уже были по местам, ждали только капитана. Ожерелье появился последним и занял место на корме. Он одел легкую кирасу, шлема не было, медный браслет на шее тускло отсвечивал красным. Ожерелье упер ножны меча в сапог и скомандовал:

— Пошли.

От борта оттолкнулись руками, чтобы не сломать весла. Из-за корпуса «Касатки» выскочила вторая шлюпка, ведомая Три Ножа. На ней, вставши на колено, четыре лучника держали наготове луки. Самострел, конечно же, бьет сильнее, и урону от него больше, но в меткости с луком на нем мало кто потягаться может.

— Держаться поправо и чуть назад, — приказал Ожерелье.

Киль шлюпки с громким шипением пробороздил мокрый песок. Я вцепился в банку, чтобы не вылететь от толчка. Вторая шлюпка подошла чуть раньше нас. Четыре лучника, положив пальцы на тетиву, ожидали, пока гребцы оттащат ее от воды. Три Ножа стоял рядом с лучниками, придерживая широкий тесак на боку. Бритая макушка баллистера не спеша покачивалась, а длинная косица на затылке шевелилась, как живая, — он осматривался. Я вылетел из шлюпки, сжимая ложе самострела запотевшими пальцами. Песок на пляже оказался раскаленным, жар чувствовался даже сквозь подошвы. Я вздернул самострел и навел его на толпу матросни с лодьи.

— Охолони, малыш, здесь все спокойно, — пробурчал Три Ножа, не оборачиваясь.

Иной раз выходки баллистера заставляют поразмыслить, а не маг ли он сам. Я подошел к Три Ножа и встал с ним рядом, он положил руку мне на плечо. Я присвистнул: матросов с лодьи было много: человек сорок-пятьдесят, не меньше. Они стояли поодаль, и их лица отнюдь не светились радостью встречи. А мне их рож и видеть было необязательно, и так чуял, что только лязгнешь ножом невпопад — и пойдет потеха с красными ручьями. За нашими спинами зашуршал песок — это Ожерелье.

— Где маг? — негромко спросил капитан. — Ну и орава…

Я принялся разглядывать лежавшую на песке лодью. Далеко их выбросило, и судну досталось: в обросшем ракушками днище зияла дырень та еще. Повезло им все-таки; сами боги их хранили: с такой дыркой не пойти ко дну — это просто чудо. Паруса в клочья, от мачт остались одни воспоминания. А ведь неплохая посудина эта лодья, крепко сработана, с первого взгляда видно.

Матросня лениво зашевелилась и раздалась в стороны, и нашим взорам предстал Зимородок, а рядом с ним долговязая, костлявая орясина с огненно-рыжей паклей вместо волос, выряженная в зеленый кафтан с золотым шитьем, с золотой гирькой, болтавшейся на длинной цепочке на брюхе. Купец. Он брел за магом, ковыряя песок носками башмаков с золочеными пряжками. Морда у него была кислая. Ну, это ясно, что радоваться ему нечему: был товар в трюмах его, стал наш. Я посматривал на расфуфыренного купца и злорадствовал.

Зимородок не торопясь шел между матросами, они расступались перед ним, как волны перед носом судна. Маг тоже был невесел, лоб его прорезала глубокая складка. Посох Зимородка оставлял в песке глубокие круглые вмятины. Маг пробежал по кирасе капитана рассеянным взглядом, и лицо его прояснилось.

— А, Ожерелье, — сказал Зимородок и покачал головой каким-то своим мыслям. — Можете разгружать разбитый корабль, матросы вам помогут, а мне с почтенным господарем Надья надо прогуляться по острову. — Маг обернулся к рыжему купчине и сделал приглашающий жест. — Пойдем, господарь Надья.