«Послал я во все стороны пленить и жечь, не осталось целого ничего, все разорено и сожжено, и взяли твои ратные государевы люди в полон мужеска и женска пола и робят несколько тысяч, также и работных лошадей, а скота с 20 000 или больше… и чего не могли поднять — покололи и порубили…»

Разорение лифляндской и эстляндской земли будет продолжаться и в последующие несколько лет и достигнет печального итога: Шереметев не то с садистским удовольствием, не то с равнодушием пожирающего желуди кабана отрапортует царю, что в этих странах не осталось больше что разрушать, что от Пскова до Тарту и от Риги до Валки все опустошено, не осталось ничего кроме отдельных поместий кое-где вблизи моря… и полностью уничтожено более 600 деревень и поместий… Жестокость и дурь, кою себе не мог позволить даже Батый, как, впрочем, и его дед Чингисхан!

— Стой! Кто таков! Куда едешь?

Кмитич придержал коня… К нему шли два солдата в треуголках и темно-зеленых камзолах. Один из них, высокий и усатый, направлял в Миколу дуло своего мушкета.

— Я в город. Я литвинский офицер. Служу у царя, — коротко ответил Микола, оставаясь в седле. Второй солдат, похоже, татарин, схватил коня за узду, демонстрируя Кмитичу, что дальше хода нет. Усатый и хмурый, взявший было оршанского князя на мушку своего мушкета, опустил оружие и крикнул:

— Поворачивай! Не велено никого пускать! Предъяви бумагу, если такова имеется, от графа Шереметева. Только тогда пустим.

— Бумагу? — решение пришло в голову Миколы моментально. — Добре, есть бумага!

Он спрыгнул с коня и полез под плащ, нащупав ладонями обеих рук круглые набалдашники рукоятей пистолетов… Микола резко выбросил руки, одновременно уперев стволы пистолетов усатому в грудь, а татарину в лоб. Солдаты опешили. Два выстрела слились в один громкий рваный хлопок и крик поверженных врагов. Конь князя дернулся, испуганно захрапев… Кмитич опустил дымящиеся пистолеты… Ветер тихо уносил белые рваные куски порохового облачка… Постояв с минуту молча, Микола оттащил в придорожные кусты обоих солдат, положил их там бок о бок, встал перед ними на колени и, не будучи, правда, уверенным, что они оба христиане, прочитал молитву:

— Божа, Ойца Нябесны, аддаем Табе ў апеку гэтых жаўнераў. Ты ведаеш ix працу i цяжкасці ix жыцця. Праз муку i смерць Твайго Сына, у якога яны верылі, прабач iм усе гpaxi i прымі ix да неба. Дапамагай мне весці годнае жыцце, каб мы магліпп сустрэцца у шчаслівай вечнасці. Амэн.

Микола поднялся с сухой травы и вернул на голову треуголку, надвинув ее низко на глаза.

— Тата, а скольких врагов ты убил на войне? — спрашивал Микола отца в свои неполные тринадцать лет. Отец при этом хмурил брови, его лоб ломался длинной вертикальной морщиной.

— Многих, сынок, многих.

— Ну скольких? Десять?

— Не, не десять.

— Двадцать?

— Не, — крутил головой отец.

— Сто?

— Может, сто, а может, и больше, — глухо отвечал Саму эль Кмитич, а затем вставал и уходил по каким-то своим делам, явно не желая говорить на эту тему…

Эти два солдата были первыми людьми, которых Микола убил на этой войне… «Странно, — думал Микола, — странно, что я вот так запросто пристрелил двоих человек. И странно, что за два года войны я до этого момента еще ни разу никого не убил… А отец убил более ста… Так стоит ли мне убиваться из-за этих двух? Но ведь я даже не знаю, как их зовут!.. Может, они хорошие люди? Боже, мы убиваем друг друга только потому, что какой-то царь решил завладеть не принадлежащей ему страной!»

— Ладно, — сказал мертвым солдатам Кмитич, — сейчас идет война, вас сюда никто не звал. Сами виноваты. Да и другого выхода вы мне не оставили.

Затем он снял камзол с похожего на татарина солдата, взял его треуголку, ремень…

— Ну вот, — сказал сам себе Микола, находя, что форма солдата ему в самый раз, только сукно заметно хуже — порвалось под мышками, пока он стаскивал мундир с убитого…

Облачившись московским служакой, Микола вновь перекрестился и вернулся к оставленному на дороге коню…

Мариенбург, чистый и метеный городишко, где даже зимой можно было купить живые цветы, представлял из себя Содом и Гоморру: то тут то там горели дома, бегали перепуганные жители, солдаты хватали девушек и даже пожилых женщин или же шатались пьяными, горланя песни, порой на непонятном языке… Городской замок, разрушенный, коптил черным дымом. Его взорвал капитан шведской армии немец Вульф вместе с солдатом Готшлихом, когда гарнизон Мариенбурга покидал крепость…

— Где дом пастора Эрнеста Глюка? — схватил какую-то женщину за рукав, спрашивая по-немецки, Микола. Перепугавшаяся было насмерть женщина чуть успокоилась и, заикаясь, начала по-немецки что-то быстро лепетать, указывая рукой. Микола понял лишь то, в какую сторону ему идти…

— И на том спасибо! — буркнул он, но второй местный житель, некий старик-латыш с клюкой, чей дом горел, указал уже более точно. Микола стремглав помчался по улице, заполненной кричащими людьми, дымом и пьяными солдатами. В дом пастора Глюка он успел как нельзя вовремя… Два солдата куда-то тянули из дома Марту — ее Микола узнал еще издали. На Марте Василевской было разорвано платье. Пастор Глюк, седовласый худой старик в протестантском черном одеянии, безуспешно пытался защитить девушку, что-то говоря солдатам то по-немецки, то по-шведски.