— И теперь вот этот самый Дракула выучил наизусть «Брэдшоу» и называет себя «современным человеком». Он может перечислить по памяти время отправления всех поездов с Сент-Панкраса в Норвич по официальным выходным дням. Но не способен поверить, что со времен его смерти мир перевернулся. А знаете, как он умер? Влад замаскировался под турка, чтобы шпионить за врагами, а потом его собственные люди сломали ему шею, когда он возвращался в лагерь. Семя уже попало в него от какого-то идиота-носферату, и Дракула выбрался из могилы. Он — ничей потомок. А как Влад любит родную землю, спит в ней при каждой возможности! В его кровной линии живет могильная плесень, Годалминг. Он распространяет заразу. Считайте себя счастливчиком, что вы моей крови. Она чистая. Мы, может, и не превращаемся в летучих мышей и волков, мой сын-во-тьме, но и не гнием до костей и не теряем разум в убийственном помешательстве.

Годалминг верил, что Ратвен нашел и обратил его только из-за участия Артура в предприятии, которое сейчас считалось коварным заговором против королевской персоны. «Теплым» Холмвуд лично расправился с первым британским потомством Дракулы. Это сделало его вероятным кандидатом на пику, прямо между Ван Хелсингом и адвокатом Харкером. Он с содроганием вспомнил свои удары, достойные мощи Тора, когда в сердце его тогдашней возлюбленной Люси вонзился кол, и почувствовал ядовитую ненависть к голландцу, убедившему его пойти на такую крайность. Тогда Годалминг совершил преступную оплошность и сейчас жаждал отдать долг. Обращение, а также то, что Ратвен сделал Артура своим протеже, спасло Холмвуду жизнь, но он очень хорошо знал о непостоянстве и мстительности принца-консорта. И, естественно, его собственный отец-во-тьме едва ли мог похвастаться последовательностью и неизменностью предпочтений. Если Годалминг хотел найти себе безопасное место в этом мире, то ему следовало быть осторожнее.

— Представления Дракулы сформировались в его время, — продолжил Ратвен, — когда еще можно было править страной с помощью меча и кола. Он пропустил Возрождение, Реформацию, эпоху Просвещения, Французскую революцию, появление Америк, падение Оттоманской империи. Он хочет отомстить за смерть нашего галантного генерала Гордона, отправив войска своих свирепых, но тупых вампиров, дабы те опустошили Судан и посадили на кол всех, кто принес присягу Махди. Мне надо было позволить ему сделать это. Мы могли бы прекрасно прожить без его карпатских приятелей, иссушающих общественный кошелек. Стоило ловким мусульманам зарезать сто или больше этих трупов и оставить их гнить на солнце, и все барменши в Пикадилли и Сохо принялись бы размахивать полумесяцем из благодарности.

Ратвен просунул руку в еще одну кучу писем и поднял целую бумажную бурю, осыпавшуюся на пол. Премьер-министр, казалось, едва вышел из подросткового возраста, глаза его были холодными и серыми, а лицо — мертвым и бледным. Даже когда он кормился, плоть его не становилась румяной. Ценитель изящных молодых девушек, он тем не менее в потомство выбирал способных юношей высокого положения, распределял своих «новорожденных» детей-во-тьме по министерствам и даже поощрял соперничество между ними. Годалминг, не подходящий из-за своего титула для низких обязанностей, но едва ли имевший способности для кабинетного поста, был сейчас любимым потомком Ратвена, служа его неофициальным посланником и секретарем. Холмвуд всегда отличался практическим складом ума и с удовольствием прорабатывал детали, необходимые для исполнения самых сложных планов. Даже Ван Хелсинг доверил ему большую часть кропотливой работы, проводя в жизнь свой замысел.

— А вы слышали о его последнем эдикте? — Ратвен протянул свиток официального пергамента, скрепленный алой лентой. Тот развернулся, и Годалминг увидел оттиск дворцового секретариата. — Он хочет щелкнуть бичом на то, что называет «неестественным грехом», и издал указ, согласно которому наказанием за содомию теперь станет казнь на месте. Метод, естественно, будет старый, проверенный — кол.

Годалминг взглянул поверх бумаги:

— Содомия? И почему она оскорбляет принца-консорта?

— Вы забываете, Годалминг. У Дракулы нет английской терпимости. Он провел часть юности заложником у турок, и можно предположить, что его захватчики пользовались им время от времени. Также его брат Раду — известный, что немаловажно, как «Красивый» — имел вкус к мужскому вниманию. А поскольку он предал Влада в одной из бесчисленных семейных интриг, то принц-консорт занял столь резкую позицию в отношении гомосексуалистов.

— Это кажется довольно-таки несерьезным делом.

Ратвен раздул ноздри:

— У вас ограниченное понимание происходящего, Годалминг. Только подумайте: едва ли найдется хотя бы один выдающийся член любой палаты, который в то или иное время не сношал посыльного. Когда придет декабрь, по рождественским деревьям Дракулы будут медленно сползать крайне примечательные феи.

— Какая любопытная картина, мой господин.

Премьер-министр отмел жестом замечание, ногти в форме брильянтов сверкнули на свету.

— Ча, Годалминг, ча! Разумеется, в проницательном разуме нашего валашского принца одно действие может преследовать немало целей.

— В смысле?

— В смысле, в этом городе есть «новорожденный» поэт, ирландец, известный любовными пристрастиями и безрассудным сотрудничеством со своим земляком, чья память сейчас не в чести. И, осмелюсь сказать, этими качествами он известен гораздо больше, чем своими стихами.

— Вы имеете в виду Оскара Уайльда?

— Естественно, я имею в виду Уайльда.

— Он последнее время не так часто бывает у миссис Стокер.

— Да и вам не стоит, если вы цените свое сердце. Моя протекция не может защитить от всего.

Годалминг мрачно кивнул, но у него были причины для продолжающихся визитов на ночные приемы Флоренс Стокер.

— Где-то у меня лежал отчет о делах мистера Оскара Уайльда, — сказала Ратвен, ткнув пальцем в пирамиду бумаг. — Его передали под мою личную ответственность, как писателя, дабы я мог с интересом следить за развитием и здоровьем наших лучших творческих умов. Вам будет приятно знать, что Уайльд принял вампиризм с энтузиазмом. Сейчас же большую часть своего времени он проводит, вкушая кровь юношей, это даже несколько затмило его эстетический пыл, и Уайльд совсем потерял интерес к фабианскому социализму, с которым, к сожалению, флиртовал в начале года.