— Лично мне это даже нравится, — сказал я.

— Нравится? — Легонько дернула она меня за ухо. — Да ты, Сашка, эксгибиционист.

— Вполне возможно. — Я провел рукой чуть ниже ее спины. — Ксюша, у меня к тебе маленькая просьба. Подари мне свои трусики.

— Та-а-к, — засмеялась она, — ты не только эксгибиционист, но еще и фетишист. Ну и ну. Если б я знала, что ты такой извращенец, ни за что бы сюда с тобой не пришла.

— Я не извращенец.

— А кто же ты? Ах, да — маг и чародей.

Когда затихли последние аккорды «Шепота любви», тут же зазвучал хрипловатый женский голос, наполненный до краев сладкой горечью. У меня невольно екнуло сердце. Это была та самая песня. Француженка пела, а я отчетливо слышал голос Ирины: «Если ты покинешь меня, мои ресницы поднимутся из глубины твоего равнодушия, и когда-нибудь, через тысячу лет, ты уколешься о мой последний взгляд…»

— Боже, как мне нравится эта старая песня, — воскликнула Ксения. — В особенности, когда она произносит: «р-рэ».

— Кто произносит?

— Певица, которая поет.

— А как называется эта песня?

— «83 слезинки».

— А кто поет?

— Не знаю. Какая-то французская певица. Кажется, она уже умерла. — Ксения вздохнула. — Жалко, правда? Голос остался, а ее уже давным-давно нет.

— Жалко, — повторил я и вдруг представил, что это Ирина умерла, что это ее уже давным-давно нет. И меня на мгновение пронзила острая печаль, словно бы ее действительно нет и никогда уже не будет. В то же самое время я отлично понимал, то Ира жива-здорова и даже вышла замуж за Журавлева.

«83 слезинки» закончились, и популярный испанский дуэт запел песенку с несколько длинным названием: «Я разлюблю тебя только тогда, когда остановится мое сердце». Мы вернулись к столу есть десерт — нарезанный тонкими ломтиками плод манго с кокосовым мороженым и клубничный пирог с кремом.

Час был уже поздний, почти полночь. Горели свечи. Звучала приятная музыка. И так было хорошо, что хотелось, чтобы этот вечер длился вечно.

Но вечного ничего не бывает. Вскоре Ксения начала зевать.

— Ну все, — сказала она, — пора баиньки.

И, встав из-за стола, направилась в спальню. Я пошел вслед за ней.

— Нет, нет, — живо обернулась Ксения. — Тебе в другую спальню.

Я был разочарован.

— Но, Ксения…

— Нет, милый, хватит с тебя того, что я весь вечер ходила голой. Спать мы будем раздельно.

— Но, Ксения, — повторил я с умоляющей интонацией. — Можно мы с тобой просто так полежу. Как хевсуры.

— Как кто?

— Хевсуры. Живет такая народность на Кавказе. У них есть древний обычай, по которому можно просто лежать с женщиной. Ничего не делая. Этот обычай называется обрядом пожелания.

— Хорошо, — согласилась она. — Просто так можешь полежать.

Мы потушили свечи и легли. Во всем мире царила ночь. За окнами шумели деревья. Мы лежали в кромешной тьме и слушали нежную, берущую за душу композицию «Стеклянное сердце». Моя рука как-то очень естественно залезла под шелковые трусики.

— Кажется, ты хотел просто полежать, — напомнила Ксения.

— Просто лежать мы будем на кладбище, — ответил я, невольно вспомнив хмурого Пал Палыча. — Лет через пятьдесят.

Под одеялом было тепло и уютно. Ксения спала, повернувшись ко мне спиной, а я лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к шорохам за окном. Я представлял себе, что это едва различимые голоса людей, которые когда-то жили в этом номере. Жили, а потом уехали. А слова, произнесенные ими, остались. И будут еще долго плавать под потолком, будто сигаретный дым, постепенно выветриваясь… Незаметно для себя я тоже уснул.

Мне снились тишина и одиночество. «Как все-таки хорошо, — продолжал думать я во сне, — что снятся и тишина, и одиночество». Потом я бесконечно долго блуждал по запутанным лабиринтам своих мыслей, пока наконец не вышел на самый верх Эйфелевой башни. Дул резкий пронзительный ветер. Внизу расстилался ночной Париж с миллионами горящих огней.

Утром я проснулся от солнечных лучей, бьющих прямо в глаза.

Ксения уже не спала. Подперев голову рукой, она с улыбкой смотрела на меня.