Кроме того, он назвал мне фамилию Самсона Головина, который, как оказалось, приходился ему седьмой водой на киселе… то есть двоюродным племянником.

В целом ответ был исчерпывающим.

— Договорились, Геннадий Иванович, — сухо проговорила я. — Значит, до четырех.

Приблизительно без четверти четыре, когда я уже была фактически собрана, раздался звонок. Незнакомый мужской голос проговорил, что он от Геннадия Ивановича и что машина ждет меня у подъезда.

Я положила трубку, удостоверилась, что на лице не осталось и следа вчерашних травм и что выгляжу я совсем неплохо, несмотря на причитания моей тетушки касательно того, что женщина, которой под тридцать, уже должна состояться в жизни как серьезная положительная особа, мать семейства и вообще… что по сути — по крайней мере для меня — малосовместимо с тем идеалом, который я брала за образец.

Только когда женщина свободна и не связана узами брака, она может жить в свое удовольствие. Ибо, как говорил один мой добрый знакомый, хорошее дело браком не назовут.

Я вышла на лестничную клетку и тут же наткнулась на живописнейшую мизансцену. У дверей своих квартир стояли дядя Петя и Олимпиада Кирилловна. Первый был чудовищно пьян, что следовало из фатально неустойчивого положения в пространстве и нечленораздельной брани, фонтаном брызгавшей из его рта, щедро сдобренной гневной слюной. Вторая же была столь же жутко разъярена, сколь дядя Петя пьян. Она корчила свирепые гримасы и размахивала сумкой, из которой что-то сочилось и капало на пол, перед носами соседа и седой толстой старухи со сморщенным коричневым личиком, сидевшей на инвалидной коляске перед дядей Петей.

— Чтобы ты, сиволапый пень, больше эту старую першню мне на глаза не показывал! — орала Олимпиада Кирилловна. — Я из-за нее все яйца перебила!

— Какие там… м-м-м… у тебя еще яйца?.. — прогрохотал дядя Петя и свалился под дверь. — Если бы у бабушки были яйца… она была бы дедушкой…

Олимпиада Кирилловна гневно плюнула и хлопнула дверью.

Я уж было хотела пройти мимо, но меня остановил голос старушки в инвалидной коляске:

— Дочка… будь добра, закати меня обратно в квартиру… а то у меня руки онемели от всего этого… а ноги и того уж десять лет не ходют…

Я повернулась:

— Вы что, родственница дяди Пети? Я вас раньше не видела.

— Ну да, ну да, — закивала старушка. — А энтот нажрался, в доме не продохнешь, хоть святых выноси.

Почтенная матрона начала меня благодарить, а потом рассказывать, как сегодня на нее налетела Олимпиада Кирилловна и разбила сумку с яйцами.

Не дожидаясь завершения этой «олимпиады», я коротко попрощалась и вышла.

У дверей подъезда стояла черная «Волга». Когда я вышла, передняя дверь распахнулась, и я увидела молодого человека лет тридцати, который жестом приглашал меня садиться.

Шофер оказался на редкость разговорчивым человеком. Я впервые видела среди представителей этой профессии такого говоруна.

Хотя не исключено, что шофер — это его неосновная профессия, уж больно цепкий взгляд у этого виртуоза баранки.

— Я не понимаю, как вам вчера удалось то, что вы сделали, Женя. Я, например, смог бы повторить подобное только при одном условии: если бы сам подстроил взрыв. Ух, какой кипеж там подняли! И ФСБ, и шестой отдел, и еще бог весть кто!

Я молчала.

— Если Тарантас возьмет вас на работу, главное — не испортите отношения с его женой… это просто медуза Горгона.

— Кто возьмет?

— Тарантас. Так погоняют нашего шефа, Геннадия Ивановича. За глаза, разумеется.

— Тарантас, вы говорите? — произнесла я. — Да, если его недоброжелатели будут действовать методами по типу вчерашнего демонтажа машины, то очень скоро Геннадию Ивановичу придется ездить разве что на тарантасе.

— А в этот тарантас впрячь Павлова и Блюменталя, — хохотнул шофер.

Я ничего не ответила, потому что красноречие господина за рулем показалось мне утомительным. Очевидно, поняв это, он больше не тревожил меня разглагольствованиями по поводу и без оного.

Клуб «Эверест» снаружи был довольно-таки непрезентабельным зданием. Вернее, он располагался на втором этаже не очень презентабельного — серого с желтым — здания. Так будет точнее. В отличие, скажем, от того же «Габриэля»: ничей посторонний взгляд никогда бы не заподозрил в нем место элитных тусовок политического, культурного и бизнес-бомонда.