Шрифт:
В назначенном месте Платона не оказалось.
«Что же это он: сам зовет и не приходит!»
Он достал из кармана часы — подарок Разбогатеева, щелкнул крышкой.
«Ругал Платона, а оказывается, он ни при чем. Еще полчаса!»
В лавку Коковина и Басова Уосук заходить не стал. Ему не нравился тамошний приказчик — внешне угодливый, слащавый, а на самом деле хитрый и нечестный. Уосука он давно заприметил и, сколько бы ни было народу в лавке, кричал:
— Вы, господин семинарист, пожалуйста, покиньте помещение! Ничего-с не покупаете, только разглядываете, торговле мешаете. Не люблю-с наблюдателей!
Уосук пошел в Гостиный двор, стоявший неподалеку. Тут торговля шла полным ходом. В углу стояли три якута, осматривавшие только что купленную вещь — косу-литовку с серебряной полоской поперек. Сначала косу взял в руки старик с черным морщинистым лицом. Он приложил ее к уху, прислушиваясь к чему-то, затем достал из-под полы булатный якутский нож и провел по лезвию косы закаленным острием, высекая искры.
— Хороша, — заключил он.
Покупка перешла в руки неряшливо одетого парня. Из продравшихся торбасов его сыпалась сенная труха. Уперев косу концом в каменный пол, он резко надавил на нее. Коса со звоном распрямилась.
— Замечательная коса! Она сделана не из простого железа. В нее подмешан мягкий, тягучий сплав!
Третий якут, купивший косу, по виду тоже бедняк, сиял от счастья.
Уосук подивился связной, умной речи неряшливо одетого молодого якута. «Видно, где-то учился», — подумал он. Но его внимание отвлекла другая сценка: стоявший у прилавка улусник собирался купить отрез, но не знал, как называлась материя. Русский приказчик, по-видимому, не понимал по-якутски, и продавец и покупатель не могли объясниться.
— Маны показуй! Сох, этот! Хас стоит? Наса дорогой. Ол? Тожа наса дорогой. Табак барый? Хас стоит? Э, тожа наса дорогой! [12]
Уосук от души смеялся. Вдруг кто-то толкнул его в бок. Уосук, не успев рассердиться, понял — Платон.
— Ты прямо не приемный, а родной сын купца. С таким увлечением смотришь на все это. — Платон обвел рукой лавку.
Уосук не обиделся.
— Интересно же!
— Интересно? А мне всегда становится не по себе, когда вижу, как обманывают неграмотных бедняков.
12
Вот это покажи! Нет, это! Сколько стоит? Слишком дорого. Это? Тоже слишком дорого. Табак есть? Сколько стоит? Э, тоже слишком дорого!
— Так уж и обманывают! Торговля — двигатель прогресса, — припомнил Уосук слова Разбогатеева.
— Ладно, об этом мы еще поговорим. Пошли!
Уосук едва поспевал за стремительным Платоном. Они быстро пересекли город и вышли на северную окраину. В путанице улочек и переулков Платон ориентировался так же легко, как в коридорах семинарии. Через двадцать минут юноши оказались в довольно просторном дворе, посреди которого стояла низенькая юрта с едва заметными окошками. Она живо напомнила Уосуку юрту его родителей.
Платон рванул дверь. Уосук последовал за ним. В юрте сидели пять-шесть молодых якутов в форме семинаристов. Почти всех их Уосук знал: крепыш с улыбчивыми и в то же время строгими глазами — это Максим Аммосов, высокий юноша в очках — Исидор Иванов, родом из Верхневилюйска, можно сказать, земляк Уосука, поближе к столу — словоохотливый Миша Ксенофонтов… На столе — ни книги, ни тетради, ни вообще листка бумаги. «Как же они занимаются литературой?» — удивился Уосук.
Хозяев юрты не было, но чувствовалось по всему, что они бедняки.
Максим подвинул табуретку:
— Садись, Иосиф! Так ведь тебя зовут?
— Так.
— Мы давно к тебе присматриваемся. Кажется, ты парень неглупый и честный. Учишься хорошо, на товарищей не фискалишь, даже помогаешь, если тебя попросят… А держишься особняком.
— Я не привык в друзья набиваться, сухо ответил Уосук.
— Еще бы: сын миллионера! — воскликнул Ксенофонтов.
Уосук неприязненно покосился на него.
— Постой, Миша, — предостерегающе поднял руку Максим. — Зачем зря человека дразнить? Это правда, Иосиф, что родители продали тебя купцу Разбогатееву?
— Правда.
В юрте поднялся шум.
— Это позор! — перекрыл прочие голоса звонкий голос Платона. — В наши дни торгуют людьми, как скотом! А ведь крепостное право отменено еще в 1861 году!
— Родители родителями, а сам-то ты как к этому относишься, Иосиф? Тебя же не грудным младенцем продали!
— Как отношусь? Да, в общем-то, мало думаю об этом.
По юрте прокатился гул возмущения.
— Тихо, парни, тихо! — надрывался Максим. — Пусть объяснит свои слова.