Никифор поднял его за шиворот.

— Дурень! Ослеп, что ли? — хмуро проговорил рыбак. — Такой комлище не заметить! Где были твои глаза?

— Я к тебе… бежал! — всхлипнул Уосук.

— Зачем бежал, спрашивается?

— Рыбу посмотреть!

— На, смотри!

Никифор стянул короб с плеч и швырнул его к ногам мальчика. Уосук с нетерпением взглянул: на дне тымтая лежало лишь несколько мелких карасей и гольянов, побелевших от мороза. Уосук опустил голову и побрел домой. Кровь сочилась из его разбитых коленей. Из юрты навстречу мужу вышла Елена.

— Ну, как улов? — с тревогой спросила она.

— Совсем никуда. Еле на ужин хватит. Не идет рыба, — с горечью ответил Токур. — Перетащил верши на озеро Харыялах — все равно без толку!

В юрте стояло неистребимое зловоние прогорклого рыбьего жира. Этим жиром Елена натирала телячьи шкуры перед тем, как давить их на кожемяке. Как раз в этот день она занялась шкурой теленка, павшего еще весной. Кожемяка — неуклюжее деревянное сооружение с длинной ручкой — тускло лоснилась. Елена подбросила в камелек дров, поставила чайник. Никифор сел, повернувшись окоченевшей спиной к очагу, и закурил трубку. Руки его дрожали.

— Никак не могу взять рыбу: ни вершей, ни сетью. Раньше, бывало, тоже не везло, но не так. Что зимой делать будем?

— Неужели в наших озерах совсем перевелась рыба?

— Э-э, какое там перевелась! Дух, хозяин воды, наверно, сердит. Не вывесил весной ему салама [10] , вот он и обиделся.

— Помрем с голоду мы с тобой, — печально проговорила Елена. — Надо хоть сыночка спасать… Отдай его в работники.

— Кому он нужен такой маленький? У богачей и взрослых батраков хватает. А остальным и самим кормиться нечем. Зачем им лишний рот!

— Упроси кого-нибудь… Доживем до весны — отработаем.

— Не пойду! Никуда не пойду! — вдруг заревел Уосук.

— Эх ты, глупыш, — покачал головой отец. — Да разве ж я отдал бы тебя, будь хоть какая надежда? Лучше жить у чужих, чем умереть у своих.

Елена сняла с огня чайник и направилась к столу. Мимоходом взглянув в окно, она оторопела: во дворе к почерневшему от времени сэргё [11] привязывал своего сытого коня Иона Хахаров.

— Князь приехал! — пролепетала она, едва не выронив чайник.

— Князь? С чего бы это? За долгами?.. Так я ему ничего не должен вроде, — пробормотал Токур, невольно вставая.

Между тем Хахаров уже вваливался в юрту. Перекрестившись на темный угол, где, по его предположениям, должна была висеть икона, он вытер заиндевевшие усы и уселся на скамью.

— Что нового? — зычным голосом начал он.

— Ничего! А у тебя какие новости, князь?

— И у меня ничего.

Хахаров обвел хижину взглядом. Что можно увидеть в юрте бедняка? Закопченные, бурые стены, лохмотья на нарах, несвежая деревянная посуда… Все это князец видел много раз и в других бедняцких жилищах. Но в этом было как-то по-особенному скудно и печально.

— Рыбы много запас?

— Где там! Зря мучаюсь только. Нынче и дно в тымтае не закрыл. А лед с каждым днем все толще.

— Если нет улова — беда, — с деланным сочувствием произнес князец, а сам опять провел шарящим взглядом по юрте.

«Что он выискивает? — забеспокоилась Елена. — Господи, на мальчика уставился! Сглазит еще».

— Уосук, сынок, подай-ка мне вот то полено, — промолвила она, чтобы вырвать сына из петли княжьего взора.

Уосук метнулся к дровам.

— Да, есть небольшая новость, — заговорил Хахаров. — Вилюйский исправник наведался к нам проездом.

— Что рассказывал?

— Говорил, скоро арестантов в наши места пригонят.

— Ая-яй! Самим есть нечего, а тут еще нахлебники. За что же их?

— Бунт против государя-солнца затеяли.

— Против самого государя-солнца! — с изумлением воскликнул Токур, твердо убежденный, что никто не смеет даже глаза поднять на царя. — Что же с нами будет, когда эти страшные люди здесь появятся?

— Не беспокойся. Как говорится, у царя руки длинные, у суда глаза зоркие. Чуть что — приберут к рукам. А что же ты, Никифор, своего князя не угощаешь? Сварил бы уху, накормил как следует!

— Тойон князь, я бы с радостью, но для этого у меня нет подходящих карасей, — растерялся Никифор и отвел глаза. Лицо его от смущения порозовело.