— Я у тебя не частый гость. Раз в год бываю, а то и реже, — не отступался князец.

— Елена, приготовь уху для нашего князя, — приказал Никифор.

Елена вздохнула и пошла в кладовку. Там хранилось несколько крупных карасей. Токур собирался преподнести их, когда выдастся случай съездить в город, жене хромого купца Корякина и выпросить взамен что-нибудь из старой одежды корякинского отпрыска, мальчика одного с Уосуком возраста.

«Зачем же он все-таки приехал? Не для того ведь, чтоб рассказывать об арестантах», — томился Никифор, глядя на то, как необыкновенно ловко расправлялся князец с костистой рыбой.

— Сколько годов твоему парню? — как бы невзначай поинтересовался Хахаров, шумно прихлебывая уху.

— Да вроде девять на покрова стукнуло. Ждем не дождемся, когда помощник вырастет.

Рыбак ласково взглянул на сына, который исподлобья следил за князцом, глотая голодную слюну.

Хахаров, сыто икнув, отодвинул пустую посудину.

— Так вот, Никифор…

Бедняки затаили дыхание, почувствовав, что сейчас будет сказано что-то очень важное.

— Вчера было наслежное собрание. Все сошлись на том… — Хахаров важно кашлянул, выдерживая паузу.

«На чем сошлись?» — затрепетало сердце у Елены.

— На том, чтобы послать вашего сына в город учиться.

«Не отдам!» — беззвучно закричала Елена и прижала мальчика к груди. Известие ошеломило Никифора. Он с недоумением воззрился на Хахарова.

— Учиться? Как это?

— А вот так. Пришел указ государя-солнца отправить мальчика девяти лет. Твоему как раз девять.

— Почему же нас не спросили? Куда это годится — отнимают сына, даже не спросив у отца-матери.

— Да ты пойми, указ государя-солнца!

— В указе не написано небось, чтоб забрать моего сына! — Никифор даже привстал, готовый силой защищать единственное чадо.

— Мало ли что! Такова воля общества. Смотри: все старшины поставили печати. Восемь печатей! — Князец свирепо взмахнул перед носом рыбака бумагой, испещренной черными метками. — Против печатей пойдешь, что ли?

— Не отдам сына! — упрямо твердил рыбак.

Князец сокрушенно вздохнул, вытер вспотевший лоб.

— Чудак! — начал он вразумлять Токура. — Тебе же лучше! Сам говорил — улова нет. Не отдашь сына в люди, так подохнет дома. А в школе будет и сыт, и одет. За все казна платит! Выучится — писарем будет: опять же тебе не в убыток. Денежным человеком станет, тойоном! Благодарил бы лучше государя-солнце.

— Что-то не верится мне, что сын бедняка может выучиться на писаря. Такого вовек не бывало, — с сомнением в голосе промолвил несколько успокоенный Токур.

— Все дети одинаковы. Рогатые писарями становятся, что ли?

— Не рогатые, а богатые. У сытого всегда башка лучше варит. А мой голодует с рождения, что толку от него?..

— Не о чем с тобой толковать, — не на шутку обозлился Хахаров. — Завтра же отправим мальца в город. Все!

Его, по-видимому, глубоко уязвило, что он так и не смог убедить упрямого рыбака.

— Утром капрал Семен прискачет. Чтоб парень был готов к его приезду. А не отдашь — смотри! Составим протокол и исправнику пошлем. За решетку угодишь!

Князец вышел, с силой хлопнув дверью.

— Что же это будет? — заголосила Елена. — Единственное дитё отнимают!

— Видишь, царь повелел, — почесал затылок Токур.

— Нет! Нет! Не оторвут от меня кровинку мою! Пусть хоть сам царь придет!

Уосук за всю свою коротенькую жизнь никогда ничего не слыхал о школе. Из всего, что услышал, он понял, что человек, съевший их лучших карасей, собирается отнять его у отца и матери и куда-то отправить. Он со страхом прижался к материнскому плечу.

Неужели мать не защитит его, неужели позволит этому страшному тойону увезти сына?..

Никифор медленно подошел к камельку, поворошил тлеющие поленья. Огонь с треском вырвался из-под пепла, осветив неприглядную обстановку юрты. На стене закачалась огромная тень кожемяки, напомнившая мальчику только что уехавшего тойона. Уосук в страхе отвернулся.

— Да, царь повелел, — пробормотал Никифор, закуривая трубку.

— Не отпущу, пока жива, — твердила Елена.

— Судить будут!

— Пусть судят.

— Как это «пусть судят»? Ну и голова у этой бабы. Лучше придумала бы что-нибудь. Вот что… Поеду-ка я завтра вместе с Семеном. Бухнусь в ноги большим господам. Может, и пожалеют. Мало детей, что ли? Вон у соседей наших шестеро. А наш один.