Но не стоило себя обманывать. Лишь к обеду, высосав две бутылки кислого пива местного производства, я смог взглянуть правде в глаза.

Дело обстояло следующим образом. Приезжала какая-то полная женщина, соседи говорили: «Твоя настоящая мать, Антоха, вида вполне культурного».

Чего уж она хотела, сложно сказать. Наверное, зов крови…

Так или иначе, разразился скандал. Моя мама – тьфу, я уже путаюсь – ну, Люся, которая библиотекарша, – выгнала ее и сказала, что поезд, мол, уже давно ушел и надо было думать раньше.

Соседи говорили, что крик стоял на всю округу. Люся была взбешена тем, что приезжая смогла выяснить, где находится ее сын, которого она когда-то сдала в дом ребенка. Люся кричала, что та подкупила персонал и за такие дела им придется отвечать перед судом.

Наконец «моя настоящая мать» уехала несолоно хлебавши. Соседи также рассказали мне, что Люся потом еще долго причитала во дворе, и они смогли расслышать, что приезжая прихватила с собой одну из моих фотографий. Мама так сильно рыдала, что соседи успокоили ее лишь с помощью самогонки, хотя раньше я ни разу не видел, чтобы она прикладывалась к рюмочке.

А между тем время шло и меняло все вокруг нас. Библиотека потихоньку стала хиреть, денег отпускали все меньше и меньше, наконец решили закрыть ее совсем. Мама была в шоке, но фирма, которая купила здание, предложила ей новую работу.

Мама стала продавщицей в винном отделе коммерческого магазина.

Потихоньку-полегоньку она привыкла топить горе сначала в импортных ликерах, потом перешла на венгерские вермуты и наконец стала пить горькую.

Надо сказать, что я старался не отставать от матушки. Ежевечерне мы сидели за столом и пили. Пили долго, молча и мрачно.

Мы перепробовали все сорта забугорной водки, преимущественно немецкой, – Антон стал загибать пальцы, перечисляя полузабытые названия: – «Макаров», «Демидов», «Зверь», «Черная смерть», «Барен»…

Сначала мама старалась выдерживать определенную дозу, но вскоре стала превышать ее. На работе были недовольны ею, обещали уволить.

Наверное, так бы и случилось, если бы однажды мама не отравилась какой-то левой водкой, залитой в фирменную бутылку.

Вернувшись домой, я обнаружил ее без сознания и вызвал «Скорую». Маму не удалось откачать, и она скончалась в больнице. Врач сказал мне, что за неделю это у них уже девятый случай. Я был вне себя от горя, но благодарил Бога за то, что в тот день задержался и мама начала пить в одиночестве, иначе я мог бы последовать за нею прямиком на тот свет. Уф, до сих пор руки дрожат, когда об этом рассказываю, – передернул плечами Антон. – Ну вот, остался я один. В Люберцах меня уже ничего не держало. Тем паче что у меня стали появляться знакомые моей сексуальной ориентации, а нравы в нашем городке были крутые, «любера» стали в открытую бесчинствовать даже в самой столице. Я плюнул на все, продал дом, сел в электричку и уехал в Москву.

Что там было – рассказывать не буду. В общем, все оказалось не так весело, как я предполагал. Нажил там большие неприятности и вынужден был сматывать удочки как можно быстрее.

– А как тебя занесло сюда? – поинтересовалась я, закуривая вторую сигарету.

– По культурному обмену, – усмехнулся Антон. – Меня внесли в базу данных одного журнала для «голубых», и я частенько получал письма с самых разных концов России. А когда понял, что надо сматываться, то скоренько просмотрел ворох писем, наткнулся на кургулинское и, созвонившись с ним, решил, что это лучший вариант.

Так поначалу и оказалось. При Паше я катался как сыр в масле, ел что хотел, пить почти перестал, только фирменные французские вина, – знаете, которые стоят дороже местной водки?

Потом появился Фредди. Честно говоря, Паша немного мне наскучил, и хотя я при нем горя не знал, но хотелось какой-то большей степени свободы. А Кургулин считал, что если он мне платит, то, значит, за порог – ни-ни. Не говоря уже о том, чтобы еще с кем-то.

А хотелось, чего скрывать… Я стал «погуливать», познакомился тут кое с кем. Мои молодые дружки представили меня Фредди.

И теперь я с ним работаю, – с грустью закончил свой рассказ Антон. – А куда деваться?! Фредди, конечно, гад, и деньги тянет, и эксплуатирует почем зря. Знал бы, что так получится, держался бы за Пашу обеими руками. Но теперь что говорить…

Антон тяжело вздохнул и полез в карман своей намокшей от пота рубашки за платком.

– Эх, Паша, Паша… – со слезами в голосе промолвил он. – Целый год ты был со мной рядом, а теперь от тебя ничего не осталось. Ни подарков твоих, ни фотографии. И кредитной карточки, которую ты обещал оформить на меня, я так и не дождался…

Антоша вдруг замолчал и пристально посмотрел на маленький розовый листок, который вынул из кармана вместе с носовым платком.

– Да, совсем ничего, – кивнул он, – вот разве что листок из его блокнота. Он тогда на столе валялся, а я там электронный адрес гей-журнала записал. Несколько строк его рукой – вот и вся память…

– Можно я краем глаза взгляну на твой сувенир? – попросила я.

Антон протянул мне листок и погрузился в отрешенное созерцание тополя. Белые свалявшиеся семена на листве его огромной, убегавшей ввысь кроны походили на паутину или коконы гусениц.