– Да-да, Алексей Алексеевич! Меня отвлекли некоторые дела… Могли бы мы с вами встретиться? Скажите, когда вам было бы удобно?

– Сегодня вечером я свободен и один. Если бы вы смогли подъехать ко мне…

– Конечно! Назовите адрес.

Оказалось, ученый живет на Мещере, то есть сразу за Волжским мостом. От турбазы до него рукой подать. Очень удачно!

– Я смогу приехать через час, если не задержит пробка на мосту.

– Буду ждать.

Я обрадовался возможности покинуть на время турбазу. Это было детской уловкой, надеялся, что, когда вернусь, застану Татьяну среди ее коллег.

Охранника на воротах я предупредил, что пока отъеду, но обязательно вернусь.

– Если уснете, не запирайте ворота. А то мне придется лезть через забор и вы меня сгоряча еще подстрелите.

– Я не усну, – сдержанно улыбнулся охранник. Он не сказал, что не подстрелит, это наводило на размышления.

Покидая парковочную площадку и углубляясь в лес, я заметил, пока площадка еще оставалась в зоне видимости, как зажглись фары другого автомобиля и он двинулся следом за мной, то есть от турбазы к трассе. Неужели это слежка или у меня развивалась шпиономания? Несколько раз фары повторили на трассе мой маневр. Я обгонял машину, и они – тоже. Я – две, они – две. Потом, уделяя внимание дороге, я потерял своего преследователя среди прочих огней, в темноте фары разных машин казались одинаковыми.

Алексей Алексеевич Аспиранов с первого взгляда показался мне настоящим профессором. Очки, бородка клинышком. А когда он назвал меня сначала «голубчиком», потом «батенькой», последние сомнения отпали! Вероятно, студенты в нем души не чаяли! Речь «Аспиранта», как назвал его дедушка Алекс, была густой, самобытной, сочной. Мне даже как-то неловко стало слушать говор такого фактурного дядьки одному, а не вместе с целой аудиторией.

– Андрей Владимирович, голубчик, так вы что же, и вправду надеетесь отыскать коллекцию? Ведь милиция ничего не нашла…

– Милиция тогда не знала где искать, Алексей Алексеевич. Видите ли… – Я объяснил профессору свои резоны и в очередной раз высказал собственную версию от начала до конца. – Подумайте, Алексей Алексеевич, кому вы говорили о том, что собираетесь передать иконы Бодреевской церкви?

– Батенька, да ведь все это милиция уж спрашивала… – погрустнел ученый.

– Я понимаю ваш скепсис, и все же?

– Я никому об этом не говорил, – вздохнул он. – Да и говорить мне было не с кем! Почти год как оставил работу, не общался ни с одной живой душой, ухаживал за сыном. Он болел сильно, дела шли все хуже. Перевез его в загородный дом, в Бодреевку. Воздух свежий, не так шумно. Только сыну все равно хуже и хуже делалось. Жена его на больного рукой махнула, перестала навещать. Бог ей судья… Отчаялся я совсем. Думал, сын умрет и я следом. Никакого смысла жить не останется, да-а… У нас окна как раз на храм выходят. Каждое утро я подходил к окошку и молился. Не знал, как надо, не умел никогда. Видел, как реставрируют храм, и приговаривал: «Верни, Господи, здоровье моему Сереженьке, как люди храм Твой восстанавливают!» Врач из Семеновской больницы приезжала наблюдать его, я договорился и машину за ней посылал каждый день, да только на врачей уж не больно надеялся…

И вдруг случилось чудо! Кризис миновал, сынок мой поправился, семью новую завел. – Профессор счастливо улыбнулся. – На той девушке, докторе из Семеновской больницы, что ухаживала за ним, женился! Ждем вот пополнения семейства… Собственно, это я вам, Андрей Владимирович, рассказываю, чтобы вам понятно было, почему я большую часть своей коллекции храму отдал.

От Аспиранова я уезжал с чувством, что услышал еще одну любопытную житейскую историю со счастливым концом, что случается не так часто, но не продвинулся в своем расследовании ни на шаг.

Приближаясь к турбазе, не столько прокручивал в голове разговор с однокашником дедушки Алекса, сколько напрягал свою интуицию, пытаясь отгадать, приехала Татьяна или нет?

Татьяна не приехала. Я должен был давно понять, что так и будет, интуиция подсказывала именно это, просто я не хотел ей верить. Ревность стала бушевать во мне с новой силой. Куда она могла пропасть?

Народ из последних сил гулял, а я забрел в свой домик, чувствуя себя несчастным и одиноким. Даже соседа у меня не было, не подселили никого. За окошком фальшивое пение под гитару слабо нарушало всеобщую ночную тишину да слышался стук теннисного шарика по столу – кто-то еще играл в павильоне.

Я, не раздеваясь, лег на покрывало, решив поспать до рассвета и уехать. Вроде бы и спал, и в то же время сквозь сон продолжал слышать гитару и стук теннисного шарика. На месте Эдуарда стоило бы обратить внимание на этих последних бойцов! С таким упорством можно горы свернуть.

Проснулся я, как и планировал, с рассветом. Сразу отметил главную перемену, произошедшую в мире. Не дребезжала гитара, никто не играл в теннис. Не смогли до утра, сдулись! Сил не хватило. Тишина была абсолютная, полная, прекрасная! Чего не скажешь про воспоминания о вчерашнем дне. Собирать мне было нечего. Сумку взял да пошел. Охранник в будке у ворот меня поразил, не спал, солдатик! Гвозди можно делать из этих людей.

– Я уезжаю, – сообщил я ему.

– Счастливо, – пожелал он.

Я подошел к машине, открыл заднюю дверь, чтобы положить свою сумку, и в глаза сразу бросилась красивая, чистенькая сумка Татьяны. Как же так! Мы были настолько близки, вот и сумки наши стоят рядом, она даже не забрала свою… И – какой-то «старый знакомый»! Моя милая больше не со мной! «Слышишь, ты! – одернул я себя. – Хватит ныть! Ты мужик или… У тебя вообще-то жена есть, а ты все козленочком скачешь!»

Я бросил прощальный взгляд на закрытые ворота турбазы. За ними остался чужой коллектив со своими авторитетами, интригами, влюбленностями. Жалко, я в него не вхож. Со стороны всегда чужой мирок представляется уютным и романтичным, даже если это всего лишь свет в окнах одной из квартир многоквартирного дома. Возникает щемящее чувство, будто и сам жил здесь когда-то, только давно, в иной жизни. Может, так и было?..