Ее я заправил а камеру, когда брал в кухне нож тайком от Яны.

Странно, но все они – все пятеро, лежавшие во дворе, – не шевелились. Так непривычно видеть мертвыми тех, с кем разговаривал только что… Мне казалось, что и легавый и Яна еще не остыли. Что они кипят и преисполнены мести. Должно быть, подумал я, они еще мечутся по лужайке в ярости, и даже не понимают, что их уже нет.

Внизу я упал, потому что наткнулся на стул, и пожалел, что оставил ружье рядом с телом. Что, если он не умер, а притворяется, подумал я. И может ли дух вернуться в тело, чтобы пошевелить им хоть на минуту?

Ненависть легавого, выплеснутая им в последнем вопле, достигла меня и сдавила мне ребра. Не дыши, не дыши, говорила она мне, всаживая нож куда-то под легкие. Я едва не блеванул еще раз, и он стал бы фатальным – мне оставалось блевать лишь своей кровью, и я попросту истек бы ей, не останавливаясь. Я сжал зубы, закрыл глаза и еще раз представил, как стреляю ему в грудь. Мой взгляд разнес ему грудь, вышиб из нее кусочки мяса, разбросал ошметками слизи его слюну. Я пристрелил его мысленно еще раз. Умри, сдохни, велел я мертвецу.

Мало убить человека. Надо прикончить его дух.

Поэтому я, выйдя из дома, подошел к легавому и попытался ощутить в руках что-то тепла. Я направил на него ладони, как загорающие – к солнцу. И я сказал себе: если в тебе есть что-то от Бога, от Дьявола, от человека, пусть оно выйдет из тебя. Эта неведомая сила. Запах паленой мохнатки. Слезы детей. Горе потерявшегося спутника. Все, что ты чувствовал в себе неестественного и плохого. Пусть прорвет твою кожу, выйдет из тела и вонзится в его дух, и расшибет его, как твоя пуля расшибла его грудь. О Сатана, призвал я Его еще раз. О Иисусе, молил я.

И что-то темное мелькнуло от меня и скользнуло в него и, – я подтвержу это и под присягой, – тело легавого шевельнулось в отчаянной судороге.

Словно змея скользнула под рубашку.

Я до сих пор уверен, что в те несколько дней заболел чем-то. Может быть, это был рак, который скачет в клетках. Может, меня заразила дурной болезнью Яна. Или в моем сердце что-то щелкнуло, и оно стало биться все слабее и слабее, чтобы затихнуть, как рыба, выброшенная на берег рыбаком, а потом уснуть. Неважно. Я был болен, страшно болен, я знал. И в тот момент, когда я велел Злу покинуть себя, оно – и болезнь вместе с ним, – изошло в тело легавого. Я отрезал пути отступления его духу. Завыв, – от этого звука лопнули мои перепонки в ушах, – он крутанулся смерчем, после чего пропал. Лишь горстка праха осыпалась на траву. Все стихло.

Говоря это, я подразумеваю, что вдруг стихли голоса в моей голове.

Я вытер дрожащими руками лицо, и похлопал себя по карманам. На моих руках пульсировало что-то вроде ожогов. Я потряс ими и, спохватившись, стал искать кассету. К счастью, она нашлась достаточно быстро, и я решил не перекладывать ее из кармана в карман, а сжал в руке.

Ведь я знал, что это – моя индульгенция.

Без звука, но недурного качества, она доказывала правоту истории, которую мне пришлось рассказывать полиции. Легавый сошел с ума и убил всех, и чуть было не убил меня. Даже могилу заставил копать. Пока я пил, да трахался, – да, пустышка, но не убийца, – этот парень едва весь городок не перебил, бормотал я, усаживаясь за руль с кассетой в руке.

Я сжимал ее, трогаясь, и выезжай со двора.

Сжимал, набирая номер полиции одной рукой на мобильном телефоне, и пытаясь выруливать левой. Кассету я прижимал большим пальцем к рулю и, уронив, нагнулся, а когда выпрямился, уже съезжал с дороги. Меня спасла лишь маленькая скорость. Странно, но я не испугался. Глядя, как ночные пейзажи сменяются утренними, я съехал на обочину, завидев впереди полицейские машины. Они как будто стояли. Но, конечно, ехали. И они ехали ко мне. Я открыл дверцу и, увидев небо, вывалился из машины.

Упал, и, прочертив взглядом по небу, остановился им на машине.

Оказывается, я ехал с выключенными фарами.

Так я совершил свое последнее правонарушение.

Все оказалось намного легче, чем я думал.

Пленка камеры наблюдения являлась уликой настолько очевидной, что меня даже не привлекли по делу, как свидетеля.

Я фигурировал исключительно, как потерпевший.

Никому не хотелось видеть в газетах заголовки типа «Маньяк в погонах» «Полицейский сошел с ума и вырезал дачный поселок», или «Вторым человеком в МВД чуть не стал психопат». К тому же, многие из них не любили легавого за явные карьерные устремления. Так я узнал о существовании не только полицейской солидарности, но и полицейской конкуренции. Туда ему и дорога, говорили их сытые округлые лица молдавских чиновников. Они явно опасались его раньше.

И теперь были рады тому, что появилось объяснение их иррационального страха..

Да еще и мои наглость и самоуверенность. Ну, из прошлой жизни, конечно. Они тоже сыграли свою роль. Я так долго твердил, что имею значения для мировой литературы, что в это поверили. Как сказал один из чинов полиции, которого я подслушал, – неужели мы станем щипать человека, который завтра ущипнет за задницу жену Саркози, получая Гонкуровскую премию? Самое смешное, что вторую часть этой фразы придумал когда-то я сам и обронил в интервью одному из местных газетчиков. Приятно, когда тебя цитируют.