Последняя просьба тогда, – сказал я.

Нет, – сказал он.

Я бы хотел стоять, когда… – сказал я.

О, Господи, – сказал он.

Знаешь, нет ничего отвратительнее, чем подыхать лежа, – сказал я.

Хочется, ну, что ли, как мужчина… – сказал я.

Встретить смерть стоя и все такое, – сказал я.

У меня и правда не было надежды и шансов, и тело мое онемело. И я как мешок поднялся, когда он поднял меня за воротник – на мгновение я вернулся в детство, – и как мешок же, осел.

Так не пойдет, приятель, – сказал он.

Бери себя в руки или я пристрелю тебя лежачего, – сказал он.

Еще шанс, – сказал я.

Ради всего святого, – сказал я.

Поплыл, говно, – сказал он брезгливо.

Еще раз ухватил меня левой рукой за воротник, – в правой он держал ружье, – и снова поставил на ноги. Момента, когда он отпускал меня и вновь наводил на меня ружье, хватило, чтобы привалиться к нему. Со стороны мы, наверняка, выглядели как двое пьяниц из общества анонимных алкоголиков, когда они оказывают друг другу психологическую поддержку, обнимаясь.

Боже, – сказал легавый с отвращением, и отошел.

Он рассчитывал, я упаду ничком, и так оно и случилось.

Но, падая, я воткнул в него всем своим весом длинный тонкий нож, который все это время лежал у меня в кармане, грозясь порвать его. Тот самый нож, которым я рассчитывал убить Яну, когда мы перенесем трупы в подвал. Идиотская мысль, но она не покидала меня весь этот день. Почему-то я решил – нехватка сна и алкоголь сделали свое дело, и горгульи Собора свили гнезда у меня на плечах, – что именно Яна убила ту блондинку, и хочет убить и меня. Я ошибся.

Но это был тот случай, когда ошибки спасают вам жизнь.

Нож вошел по самую рукоятку и, – не почувствуй легавый боль в паху, – он бы пристрелил меня сразу. Но я попал аккурат над лобком. Легавый кинул взгляд вниз, удивленный, и я, освобождаясь от чар Луны, уже мог пошевелиться, и вцепился двумя руками в ствол ружья. Он совершил еще одну ошибку – после первой все идет наперекосяк, правда? – и попробовал стряхнуть меня с ружья, но я уподобился бультерьеру, и уклонялся от жерла ствола и даже смерть не заставила бы меня разжать руки. Вдоволь помотав ствол, как палку с прилипшей к ней собакой, легавый совершил еще одну, – последнюю, – ошибку. Он выпустил ружье, – я упал с ним на газон, – выдернул с криком нож, и, размахнувшись, метнулся в меня. Я перекатился, и он воткнул нож в газон. Я отскочил в сторону, и, дрожа всем телом, перехватил ружье со ствола к прикладу.

Краем глаза я увидел, что Луна стала совсем большой.

Спустилась посмотреть на нас, понял я. Моя кровь, как и воды Земли, возопила и застонала. Она рвалась сквозь кожу наверх, у Луне. Я почувствовал прилив в себе, и, отвернувшись от Луны, вскинул ружье в легавого, который уже оперся на одно колено. У него было лицо человека, засуженного в соревнованиях. Так и есть. Он явно выигрывал, просто просто парню не повезло с судьей.

Луна всегда подыгрывала мне.

Ах ты говнюк, – прошипел он.

Давай, – шепнула Луна.

Сделай хоть что-то в этой жизни, – сказала Рина.

Отвернись, когда сделаешь это, – попросила Люба.

Отстрели ему яйца, я покатаю их во рту, – сказала Яна.

… – ничего не сказала жена легавого, потому что я никогда не слышал ее голоса.

Легавый увидел в моих глазах отражение ночного неба и, должно быть, последним, что он ощутил, стал полет наверх. Перед выстрелом он открыл рот и прогудел – не прокричал, не завопил, не зарычал, – прогремел именно звук трубы, трубный глас, приглашение на суд. Эхо этого страшного гудения еще несколько минут висело над городком, скрывая Луну и звезды. А потом оно смолкло и легавый упал, кувыркнувшись, в яму.

Прямо в нашу с девочками могилу.

После этого я словно очутился в фильме про мертвеца и грозовые облака Северной Америки проплыли мимо меня торжественными парусами белых армад. Подивившись их размерам и тяжелым хлопкам ткани парусов, я почувствовал во рту горечь спасенного, и меня снова вырвало. Оставалось удивляться, чем. Я и удивился, вцепившись в улетающий от меня газон. Перекатился на спину и подождал, дома, нависшие надо мной, перестанут кружится и разлетятся из единого целого, каждый сам по себе. Я встал на четвереньки и попробовал пойти так к дому.

Мир застыл, перестал двигаться, и лишь я полз мимо отдельных картинок.

В доме, шарахаясь от раскрытых дверей, я забрался на третий этаж. Нажал кнопку «стоп» на камере, которую Рина установила аккурат в уголке нашего окна. Она любила тайком снимать оргии гостей на фоне панорамного пейзажа реки. Камера не записывала звук, потому что Рина предпочитала музыкальное классическое сопровождения. Особенно смешили ее такие видеозаписи под Баха.

Я благословил страсть своей жены к пороку и вынул кассету