Извини, что подгоняю, приятель, но у нас с тобой всего-то пару часов.

Поэтому не мог бы ты трудиться без пауз? – сказал он.

Как говорили древние греки, хорошо попотеешь, будешь здоров, – сказал он, и я даже не удивился, когда в очередной раз услышал смех.

Знаешь, – сказал он, оборвав ржание резко, – мне часто казалось, что ты нас всех за дураков держишь.

Кого это вас? – сказал я.

Нас, – сказал он, – друзей Рины.

О Господи. Как и любой недалекий человек в форме, он не мог без той или иной формы Братства. Сейчас это было братство друзей Рины.

Пожалуйста, не называй ее Риной, – сказал я.

Ведь это была моя жена, – напомнил я.

Ну хорошо, – сказал он, – нас, друзей Ирины.

Настоящих друзей Ирины, – подчеркнул он.

Чем же я заставил тебя так думать? – спросил я, тяжело дыша.

Т-с-с, – сказал он.

Мы замерли. Что-то пошуршало у мусорного бака за оградой. Лисицы из леса порой наведывались за нашими отходами. Видимо, и на этот раз. Шорох стих. Легавый успокоился, кивнул мне, и мы продолжили.

Ты, как и все, кто решил, что он гений, гений чертов, слишком много о себе возомнил, – сказал он с неприязнью.

Все вы, задроты, только и мечтаете о том, чтобы стать знаменитыми, и начать гадить на голову другим людям, – сказал он.

Как ты убил свою жену? – спросил я.

Не имеет ни малейшего значения, – сказал он.

Ведь убил ее ты, – сказал он.

Я вовсе не считаю себя особенным, – сказал я.

Тем более, гением, – сказал я.

Не смеши меня, – сказал я.

Все вы так говорите, – сказал он враждебно, – но каждый в глубине души думает «да-да, я, я, я».

Как солдат на войне, – сказал он, и скороговоркой запричитал – «не меня, не меня, не меня», пусть лучше соседа «.

Что-то бабье услышал я в его голосе. Что-то от причитания женщины, которую трахают. Прислушавшись к его дыханию, я понял, что это Рина говорит его головой. Я едва не рассмеялся. Такой мужественный, легавый был просто говорящей куклой, которую насадили на руку, и стали дергать лески у рта. Насадили рукой на задницу, подумал я, и все-таки фыркнул.

Все вы долбите одно и то же, – продолжал он с чужого голоса.

Я, конечно, не гений, но вы ведь на самом деле думаете по-другому? – передразнил он, и эта разноголосица начала путать меня.

Я ощутил себя в православном храме, где одновременно поют до десяти – или сколько их там, – человек. Подоспел и орган, наложившийся на мое тяжелое дыхание копателя, и в городке стало слишком шумно.

Я не гений, и знаю это, – сказал я.

То, что я пишу книги, вовсе не делает меня другим, чем все люди, – сказал я.

Если ты правда так думаешь, то хорошо умеешь скрывать мысли, – сказал он.

Кто такой гений? – сказал я.

Сервантес, Гомер, Шекспир, – сказал я, и по его пустым глазам, мелькнувшим при повороте головы, понял, что эти имена мало что-говорят ему.

А те, без чьих книг человечество может обойтись, пусть это даже очень хорошие книги, просто писатели, – сказал я.

Люди, которые не умеют делать ничего другого, – сказал я.

Ты уже не пишешь? – сказал он. – Рина говорила, что…

Ирина, – сказал я. – Да, я давно уже…

А если человечество может обойтись не то, чтобы без книг человека, а вообще без него самого? – сказал он.

Как мы назовем такого человека? – сказал он.

Я не знаю, – сказал я.

Все, что не относится к литературе и женщинам, для меня лес густой, – сказал я.

Женщины для тебя тоже лес густой, – сказал он.

Особенно небритые, – сострил он и, как обычно, заржал.

Я еще раз подивился его самонадеянности. Рина не пробыла бы с ним и дня. Это для него женщины – лес густой. Даже бритые. Но, как и все, кто слишком силен, он был чересчур самоуверен.

Я, по крайней мере, это хотя бы признаю, – сказал я.

Ты имеешь в виду, что я не разбираюсь в людях, но этого не замечаю? – сказал он.