— Продолжай, продолжай, товарищ Чувилев!

Чувилев почувствовал, как горячая волна бросилась ему в лицо.

— Товарищи, завод наш встает, и город встает… и теперь можно сделать то, чего мы уже добились в эвакуации. И наша бригада будет драться за это! Да и не только мы, а весь рабочий класс нашего завода будет за это драться!

Чувилев, кратко рассказав, как его бригада намерена «драться», под шумные аплодисменты и одобрительные возгласы сошел с трибуны. Евгений Александрович Челищев недовольно пожал плечами и произнес, ни к кому не обращаясь:

— Это что за экспромт? Может быть, уважаемый оратор сможет мне объяснить?

— А разве непонятно? — спокойно спросил Пластунов.

Митинг уже закрылся, и рабочие, шумно разговаривая, выходили из цеха. Челищев разыскал Чувилева и подозвал к себе.

— Странное и непонятное дело, товарищ Чувилев, — заговорил Евгений Александрович, официально переходя на «вы»: — как могло случиться, что вы не согласовали вашего выступления на митинге со мной?

— А почему я должен был согласовывать? — с недоумением спросил Чувилев.

— А потому, чтобы не выступать с безответственным экспромтом! — уже вспылил Челищев.

— По-моему, Евгений Александрыч, выступление Чувилева ничего общего не имеет с экспромтом, — все в нем абсолютно серьезно и обоснованно, — вмешался Сунцов. — Кроме того, мы с вами уже делились нашими планами, Евгений Александрыч.

— Если бы вы все это видели в Лесогорске… — начал было Игорь Семенов.

— В Лесогорске или в другом месте, — резко прервал Челищев, — но вы обязаны были сначала все доложить мне. Мне, — понятно?

Вернувшись с митинга к станку, Лиза Тюменева долго не могла успокоиться.

— Вот что эти бесенята задумали! — говорила она Евдокии Денисовой, — Какие отчаянные стали!..

— На Урале они, милая, танки делали, многому научились.

— В жизнь меня еще никто не обгонял, а эти, пожалуй, в хвост за собой поставят, — мрачно вздыхала Лиза. — С этакими головорезами надо ухо держать востро!.. Тележку-у!.. — вдруг страшным голосом закричала она. — Тележку-у!

Она яростно потрясла в воздухе деталью, которая только что скатилась с переполненной тележки.

— Да где эта тихоня? Это просто издевательство!

— Иду, иду, — сердито и обиженно ответила Банникова, подталкивая вперед себя пустую тележку.

— Вы что, слепая, глухая? — напустилась на нее Лиза. — На митинге были? Понимаете, как вы, лично вы, должны работать?

— Я и работаю! — зазвеневшим от обиды голосом сказала Банникова. — И вы не имеете права кричать на меня…

— Я здесь не для того, чтобы ваши вздохи считать, — оборвала ее Лиза. — Если будете вот так зевать, пожалуюсь на вас в завком. Понятно?

Но не прошло и четверти часа, как Банникова дважды опоздала подать тележку.

Утром следующего дня Ираиду Матвеевну вызвали в равном..

— Так, — молча выслушав Банникову, сказала тетя Настя. — А вы не пробовали поставить себя на ее место?

— А зачем, извиняюсь, ставить мне себя на ее место? — изумилась Банникова.

— Вы же знаете, вчера наши люди давали обещание товарищу Сталину. Вот вы и подумайте, Ираида Матвеевна, что для Тюменевой сейчас самое важное? Обещание Сталину сдержать, верно?.. Вот вы киваете, — согласны, значит?

— Но зачем она кричала на меня?

Предзавкома, вздохнув, опять посмотрела на Банникову.

— Поставьте же себя, прошу, на место Тюменевой, которой хочется работать отлично и быстро, а вы создаете помехи этому. Разве говорят нежно с теми, кто важному делу мешает? Подумайте об этом и помните: мы, завком, поддерживаем каждый шаг, который помогает человеку работать лучше…

Банникова вышла из завкома, вспоминая требовательные, но ласковые глаза тети Насти, ее ободряющие и простые слова.

— Да уж хватит мне… — прошептала Ираида Матвеевна и тихонько засмеялась.

Николай Петрович Назарьев сидел в своей маленькой клетушке с дымящей печкой и молча слушал сообщение Челищева, посматривая на часы, — скоро ему предстояло выехать в город по неотложным делам. Челищев говорил уже двадцать минут — и все о сравнительно мелких вопросах, которые без ущерба для производства можно было разрешить с Артемом Сбоевым. Назарьев наконец заметил это Челищеву.