— А я еще думаю, ребята… — благодушно вздохнул Сережа. — Нужно ли нам здесь, в родном нашем городе, повторять то, что мы делали в эвакуации? Сводки Информбюро такие чудные, ну просто красота! Красная Армия к границам Румынии и Чехословакии подходит, может быть, и война скоро кончится.

— Ребячий разговор! Тогда, значит, по-твоему, всякому новаторству уже совсем конец? — едко спросил Игорь-севастополец. — В мирное время наш Сергей Петрович, пожалуй, будет первым лежебокой на заводе, а?

— Поди ты к черту! — рассердился Сережа, но Сунцов повелительным жестом остановил его:

— Не отводите разговора в сторону, товарищи. В конце концов, мы взрослые люди и можем каждый иметь свое мнение. Я считаю, Игорь…

Сунцов встал, положил томик Маяковского на стол и, вскинув голову, строго взглянул на Чувилева:

— Я считаю, Игорь, что итти нам против цехового руководства просто не стоит. Это значит, что готовить наше приспособление нам придется под страхом риска, неудачи… Глупо, знаешь ли!

— А когда мы на Лесогорском заводе приступили к этому делу, мы ведь вначале тоже рисковали: выйдет — не выйдет… А почему сейчас я должен отступить перед запрещением начальника цеха? — уже разгорелся Чувилев. — Не он один старается, и мы тоже для нашего государства работаем!

— А бригада? — звучным, требовательным голосом произнес Сунцов. — Что скажет бригада? Ты подумал об этом, романтик, любящий красивые слова? Может быть, мы не захотим тратить нервы и ссориться с руководством цеха?

— Хорошо! — твердо сказал Чувилев. — Немедленно уточним этот вопрос. Итак, ты первый не желаешь бороться, отступаешь, — жестко начал Чувилев и загнул указательный палец на правой руке.

— Это не отступление, а убеждение в том, что… — торопливо заговорил Сунцов, но Чувилев резко отмахнулся:

— А!.. Словами не загородишься, когда суть гнилая. Теперь ты, Сергей, ну?

Сережа потер переносицу, хотел, по привычке, дурашливо хохотнуть, но посмотрев на серьезное лицо Сони, промолвил со вздохом:

— Что ж, я за тебя, посмотрю, что выйдет.

— И на том спасибо, — усмехнулся Чувилев. — Теперь ты, Игорь.

— Мое мнение тебе хорошо известно, — решительно ответил севастополец. — Я за тебя, без всяких там «посмотрю»!

— И я за тебя, Игорь Чувилев, — сказала Соня и протянула руки обоим тезкам.

После ухода Сони спор в мезонине продолжался.

Сунцов, злой, с пылающими щеками, крупным шагом ходил по комнате, порой останавливаясь перед Чувилевым:

— Пойми ты, пойми: я не из-за лени отказываюсь! У меня слишком много задумано, я намерен всерьез работать над собой. Я это право честно заработал, черт возьми! Видишь, книги? Герцен, Чернышевский, Ленин, Сталин… Открой любую из этих книг и убедись по записям, что я их изучаю, я мыслю… А хочешь, я тебе сейчас продекламирую наизусть не одно, а целый десяток лирических стихотворений Пушкина? Веришь?.. Ага, очень рад! А известно тебе, что на первомайском концерте я буду выступать? И это не хоровые песенки, как прежде, а знаешь что? Ария Онегина: «Вы мне писали, не отпирайтесь…» — и другая ария…

— Ария, ария! — передразнил Чувилев. — Это перед Юлечкой ты можешь хвастаться, будто все само собой тебе в руки свалилось. Да спроси свою совесть: кто тебе во всем помог? Заводский коллектив тебе помог, все, что в тебе есть хорошего, подхватил, разжег. На заводе ты в комсомол вступил, а ты боишься «рисковать», время, нервы тратить… Эх! Ты воображаешь, что самим собой силен, а ты общим делом силен!.. — горячо и возмущенно говорил Чувилев.

Игорь-севастополец и Сережа не раз переглядывались, видя, как все заметнее истощались доводы Сунцова и как они наконец иссякли совсем.

— Ну, хватит, — уступил Сунцов. — Уж так и быть, рискнем. Гасите свет, ребята.

Мартовское утро выдалось теплое, солнечное. Ольга Петровна, придя на стройку, весело высунулась в окно.

— Хорошо-то как, Ксения…

Неширокая улица, залитая утренним солнцем, теперь выглядела людно и оживленно. Напротив стояла в лесах двухэтажная коробка разрушенного дома. Высокие столбы, переходы и загородки, окружавшие дом, ярко желтели, отбрасывая на сугробы возле дороги синеватые перекрестья тонких теней. И дальше по обе стороны улицы весело светлели то здесь, то там просторные клетки строительных лесов, за которыми, казалось, стояли уже готовые, новые стены. Да и к тому же так свежо пахло отовсюду смолистыми сосновыми плахами и так звонко перекликались в чистом воздухе голоса людей, что и вся улица показалась Ольге Петровне совсем новой, как будто здесь до прихода ее ничего не было.