— «Прикинуть» можно что угодно, товарищ Сотников, а также и кустарным образом «сотворить» нечто (начальник цеха повел глазами в сторону Артема), товарищ Сбоев! Но эти мелкие поделки ничего не значат в большом заводском масштабе и даже просто мешают трудной восстановительной работе..

Здесь, не повышая тона, Евгений Александрович передал ту часть своего разговора с директором, которая подтверждала «ранее установленные главным инженером Челищевым права начальников цехов».

Артем молча кивнул, в знак того, что принял это сообщение к сведению, и подумал: «Вот, значит, какой вы, Сонин папа, — умеете вперед забегать, людям дорогу засекать!»

— Так как же, Евгений Александрии, — хмуро спросил Сотников, — выходит, вы против нашего предложения?

— Не имею права рисковать, товарищи, — холодно сказал Челищев.

Чувилев побледнел:

— Но ведь мы товарищу Сталину обещали!..

Челищев покачал головой и недовольно посмотрел на Чувилева.

— Тем более, товарищ Чувилев, вы обязаны были сначала подумать, взвесить, а потом уж давать такое ответственное обещание, как и подобает поступать серьезному, взрослому человеку.

Евгений Александрович многозначительно поджал губы, взгляд его блеклых желтоватых глаз будто сказал Артему: «А я тебя не боюсь!»

«Ладно, посмотрим, — ответили спокойные зеленоватые глаза Артема, — пока с тобой мы в драку не полезем!»

— Надо затем помнить, что всякое усовершенствование требует… — уже лениво мямлил Челищев, и тут Артем прервал его:

— Простите, товарищ Челищев, а если чувилевцы сами, на свой страх и риск, предпримут это дело?

Евгений Александрович с бледной улыбкой пожал плечами. В глазах Артема сверкнула острая искорка и угасла.

— И на том спасибо, — сказал он и поднялся с места.

В перерыв Чувилев прибежал в цех электросварки.

— Соня, твой отец запретил нам работать над нашим приспособлением… Прямо этого слова он не произнес, но по всему видно: запретил! Наше приспособление мы изобрели, проверили на опыте — и мы же должны отказаться от него? Что же это такое? Как же мы можем отказаться: ведь мы Сталину обещали!

Чувилев помрачнел, передернул широкими плечами.

— А Лизавета что-то замечает и хотя не знает, в чем дело, понимает все по-своему. Сегодня подошла ко мне: «Ты что увял, Чувилев? Большим обещанием задался, а теперь страх тебя берет?» Нет, Соня! Никакого страха я не чувствую! Я знаю, что мы не сослепу обещали…

— Погоди, Игорь, — прервала Соня, — сейчас уже о другом речь: что вы намерены делать?

— Делать то, что мы задумали.

— То есть наперекор запрещению начальника цеха?

— Да, так оно и выходит: наперекор, — немного растерялся Игорь.

Соня, помолчав, устремила на него потемневший, серьезный взгляд.

— Ты, конечно, понимаешь, что теперь ответственность вашей бригады и лично твоя гораздо больше, чем в наши лесогорские времена. Понимаешь?

— Да, — тихо сказал Чувилев, заражаясь ее настроением напряженного раздумья.

— Теперь все должно получиться не только хорошо, но сразу отлично… понимаешь?

— Да.

— Конечно, — снова помолчав, заговорила Соня, — отступать нельзя. А я поговорю с папой! Попробую его убедить!

Едва Соня переступила порог маленького отцовского кабинета, как Челищев сразу замахал руками и нервно выкрикнул:

— Нет, нет! И не пытайся защищать их!

— Погоди, папа, ты еще не знаешь, о чем я буду с тобой говорить.

— Все знаю, все! Ты заодно с ними, заодно с Артемом! И всем вам охота меня ущемить, как кого-то «бывшего», не достойного уважения и доверия. Не эти мальчишки, а я, я, начальник цеха, должен был бы выступить на митинге и заявить об этом новаторстве, об этом пресловутом их изобретении!

— А… вот оно что! — медленно сказала Соня. — Ты согласился бы признать инициативу чувилевцев новаторством, если бы сам заявил об этом?

— Допустим…

— Так это беспринципность, папа!

— Довольно! Не пытайся просвещать меня. Я не желаю итти у вас на поводу, поняла?

— Папа! Что ты делаешь?! — вдруг ужаснулась Соня, словно впервые видя это серое, дергающееся лицо и мутножелтые глаза. — Ты этим не только чувилевцев, ты и себя тащишь назад!