Вскоре обоим пришлось убедиться в справедливости этих слов. Чувилев хорошо знал своего друга детства Анатолия Сунцова.

Соня сообщила чувилевцам последнюю заводскую новость.

— С сегодняшнего дня начнет работать наш заводский лекторий обеденного часа. Два раза в неделю, в течение получаса, остающегося после обеда, Павла Константиновна будет читать лекции по русской литературе. Партбюро решило организовать этот лекторий прежде всего для молодежи, выбывшей из школы, — ведь надо же им догонять своих товарищей. Лекции по физике, математике и географии будут происходить в городском клубе. Постепенно Павла Константиновна и другие лекторы будут принимать зачеты, и, таким образом, все выбывшие из школы будут как бы учиться в средней школе без отрыва от производства.

— Очень интересно и разумно, — оживился Сунцов. — И мы все с удовольствием Павлу Константиновну послушаем!

…В середине пролета поставили ящики, и хрупкая фигурка Павлы Константиновны стала всем видна из конца в конец большого механического цеха.

Павла Константиновна скинула платок, и ее седые волосы снежно засияли среди темного металла станков. Ее темнокоричневые ласковые глаза зорко и внимательно оглядели столпившихся тесным полукругом слушателей, и она произнесла звучным и ясным голосом, каким привыкла говорить в школе:

— Товарищи, здесь работают некоторые из моих учеников… Вот я вижу их. Здравствуйте, ребята!

— Здравствуйте, Павла Константиновна! — грянуло в ответ.

Павла Константиновна выдержала короткую паузу и продолжала:

— Итак, друзья мои, на чем мы кончили более двух лет назад занятия по литературе? Кто помнит?

Бывшие ученики разноголосо зашумели, а немного спустя Виталий смущенно подал голос:

— Мы говорили о лирике Пушкина, о стихах о родине… Мы начали, кажется, со стихов о природе.

— Верно, молодец, Виталий. Вот, вслушайтесь, как глубоко любил Пушкин родную природу.

Павла Константиновна сделала легкий знак и начала читать наизусть:

Засунув пальцы в рукава потертой шубки и задумчиво глядя перед собой, учительница читала так просто и хорошо, будто рассказывала о себе самой, как ехала она в одинокой кибитке по дороге зимней, скучной, как слушала песни ямщика.

Из механического цеха на склад к чувилевцам донеслись всплески аплодисментов.

— Минуточку! — и, распахнув дверь, Сунцов застыл на пороге.

Сквозь чистую тишину летел к ним звучный, как струна, голос Павлы Константиновны:

— «Бородинскую годовщину» читает! — прошептал Сунцов. — Я тоже ее наизусть знаю!

— Работай! — сурово произнес Чувилев и захлопнул дверь.

— Вот как! — возмутился Сунцов. — Сам не хочешь слушать и другим не даешь. А я вот пойду сейчас в механический…

— Останешься на месте, — холодно отпарировал Чувилев.

— Да что ты за человек? — ужаснулся Сунцов. — Есть ли в тебе живая душа?

— Не меньше, чем у тебя, — спокойно возразил Чувилев.

— Рассказывай! — с надменным видом, чего Чувилев не терпел в нем, усмехнулся Сунцов. — Разве ты понимаешь, что значат вот эти, например, бессмертные слова из «Бородинской годовщины»?.. Эх, какие слова!..

Сунцов красиво закинул голову и начал:

— Ты опять работу бросил, Анатолий! — негромко, но властно перебил Чувилев.

— Вот, вот! — возмущенно вскинулся Сунцов и резким движением включил станок. — Ты только одно и знаешь — наступать, нажимать, не считаясь ни с чем…

— Да, я не считаюсь с тем, что тебе охота перед публикой покрасоваться, — сказал Чувилев, словно не замечая выражения лица Сунцова. — Не воображай, что ты один Пушкина любишь!.

— А пока ты упиваешься поэзией, — твердо и насмешливо произнес Игорь Семенов, — мы, значит, здесь должны за тебя работать? Нет, дудки-с! Мы тебе справедливость нарушать не позволим! Я первый не позволю.