Ольга Петровна, тихо улыбаясь своим тайным думам, еще раз оглядела улицу.

Синие тонкие переплеты теней струились на снегу. Дорога, сугробы отливали ровным искристым блеском, будто осыпанные елочным инеем, и белые облачка на голубом небе напоминали нарядную елочную вату.

— Знаешь, Ксения, как теперь приятно видеть, что наш дом первый будет готов! Соседи наши только еще леса поставили, а мы наш домик уже под крышу подводим.

— Слушай, Ольга, тебя опять на совет зовут, — сказала Ксения Саввишна.

В самом деле, на улице кто-то звал:

— Ольга Петровна, на минуточку-у!

— Иду-у! — звонко откликнулась Ольга Петровна и побежала на помощь соседям, быстрая и легконогая, как девочка.

Скоро она вернулась и принялась рассказывать, что именно у соседей не ладилось и какими именно советами она помогла им. А потом, не удержавшись, рассказала, как интересно было вчерашнее собрание у Соколова — по технике восстановительных работ.

— Как замечательно, Ксения, что наш предгорисполкома такой разносторонне образованный человек! После совещания, когда мы целой компанией шли по улице, я спросила его: «Владимир Николаич, как по-вашему — смогу я выучиться со временем на инженера-строителя?» — «Да почему же нет, Ольга Петровна! — сказал он. — Вы человек живой, способный и волевого склада, как мне кажется…» Так, вообрази, и сказал: волевого склада!

Не почувствовав у Ксении Саввишны интереса к ее словам, Ольга Петровна дальше рассказывать не стала.

Когда ее племянницы Юли не было дома, Ольга Петровна подолгу смотрелась в зеркало. Ей очень не нравилась довольно глубокая морщинка между бровями, а на днях Ольга Петровна заметила в уголках рта короткие морщинки, словно тонко прочеркнутые острым пером. «Но Владимир Николаич не из тех людей, которые обращают внимание на такой пустяк», — подумала она и успокоилась.

Ольга Петровна рисовала в своем воображении лицо Соколова, его седые виски, резкие борозды на смугловатом высоком лбу, темные, коричневатые тени вокруг яркочерных, все замечающих глаз, горькие складки вдоль бритых щек, — ведь именно все это ей близко и дорого, как выражение его чистой, бесстрашной души… Кто не знает, что полковник Соколов первым ворвался в пылающий Кленовск, в упор расстреливая гитлеровцев, был ранен, но вышел из боя только после того, как потерял сознание! Вот какого человека любит Ольга Петровна… Она не раз в жизни увлекалась, но разве когда-нибудь она знала и понимала, что такое настоящая любовь?..

— Ольга Петровна! — прервал ее размышления голос Евдокии Денисовой, которая работала в бригаде в доме напротив.

— Что вам, Евдокия Сергеевна? — радушно откликнулась Ольга Петровна, высунувшись в окно.

Денисова, стоя на верхних мостках, махала рукавицей, указывала куда-то в глубь каменной коробки, темнеющей за переплетами лесов.

— Ольга Петровна, посоветуйте, там у нас с креплениями что-то не ладится…

И Ольга Петровна опять, как девочка, легко перебежала через дорогу.

— Сейчас посмотрим, в чем у вас тут дело, — веселым, решительным голосом сказала она, идя за Евдокией по скрипучим мосткам.

Ольга Петровна быстро обнаружила маленький технический просчет, из-за которого не ладилось дело, и старательно, подробно разъяснила денисовской бригаде, как избежать этих ошибок в будущем. Ее слегка опьяняло чувство твердой уверенности в ее новых познаниях, которые становились все шире и яснее. Радовало, что советы ее всегда меняют дело к лучшему, что люди благодарят ее. Она отвечала: «Да за что же, подумайте!», — а у самой теплело в груди и весело пощипывало глаза. Даже каждая мелочь в ее труде казалась неповторимо-чудесной: звуки пил и топоров, мягкий, кисловатый запах сосновых плах, поскрипывание мостков под ее торопливыми шагами, рыже-розовые пятна опилок на снегу… Ей нравилось перед уходом со стройки подмечать, в чем именно работа продвинулась вперед. Радостно ей было и оттого, что к лету она и Ксения, а также другие женщины их бригады и какие-то еще неизвестные ей люди переедут в этот обновленный дом. В комнатах будет пахнуть свежей краской, широкие солнечные пятна жарко загорятся на янтарно-желтом глянце пола. Представляя себе эту картину, Ольга Петровна как бы уже держала будущее в своих руках, и эта уверенность вместе с предчувствием личного счастья сливалась в одно широкое чувство радости жизни.

В первых числах марта Николая Петровича вызвали в Москву. Досадуя на себя, что в эти дни не успел поговорить с директором о Челищеве, парторг все-таки зашел к Назарьеву перед отъездом, — кстати, еще оказался ряд текущих дел, которые надо было срочно разрешить. Когда Пластунов заговорил о Челищеве, Николай Петрович поморщился: работа начальника механического цеха не вызывала у Назарьева никаких сомнений. Николай Петрович считал Челищева своим, «коренным» человеком и ценил в нем абсолютную, «не разряженную посторонними заботами» преданность заводскому делу. Челищева не волновали ни городские строительные бригады, ни проблемы лесонасаждения в Кленовом доле, ни прочие злободневные вопросы, о которых писали в газете «Кленовская правда» и которые живо интересовали заводских активистов. Челищев говорил только о заводских делах, о своем механическом цехе, завел там хороший распорядок работы, одобренный Назарьевым. За последнюю десятидневку его руководства цех дал больший процент выполнения плана, чем давал прежде.

— Считаю, что Челищев работает как надо, — сухо сказал Николай Петрович, выслушав сообщение парторга. — Не слишком ли настойчиво вы, товарищи, приступаете с новыми требованиями к человеку, который вернулся на производство после двух лет тяжелой жизни? Он ничем не опорочен, я ему доверяю, дайте же ему побольше оглядеться.

— Челищева просят только побольше доверять новаторским способностям молодежи, — уже нехотя произнес Пластунов, понимая, что от этой беседы никакого толку не будет.

— Новаторские способности… — недовольно повторил Назарьев. — Возможно! Но все это надо проверить на деле. Вот пусть Челищев сам и разбирается.

Проводив Назарьева в Москву, Пластунов попытался теперь сам убедить Челищева поддержать чувилевцев. Но этот разговор прошел еще неудачнее. Челищев упорно повторял, что завод «в нынешнем его состоянии» не может себе «позволить роскоши риска и экспериментаторских фантазий». Потом, в ответ на возражения и доводы Пластунова, Челищев вдруг обиделся и начал жаловаться, что хотят свести на нет его производственный опыт старого инженера.