Шрифт:
— Что-то мне даже страшно, Артем Иваныч. Трудно будет без ваших советов, к тому же теперь и Дмитрия Никитича на заводе нету.
— В этом и заключается ответственность момента, Игорь! Подумай, как любой из вас потом взглянет в глаза Дмитрию Никитичу, если окажется, что за время его отсутствия дела пошли хуже… Согласен?
— Согласен, Артем Иваныч, — вздохнул Чувилев. — Как раз вот у меня в бригаде дела пойдут хуже: одним человеком убавится, а из-за этого сработанность до известной степени нарушится.
— Сделай представление о новом бригадире вместо Игоря Чувилева. Кого назначаешь?
Чувилев подумал.
— Естественнее всего — Семенова Игоря… Но как подумаешь, сколько еще людей в цехе недостает, так голова кружится, Артем Иваныч.
— Меня, когда я был комсоргом, в свое время Пластунов учил: «Присмотрись к человеку, подходи к нему с той стороны, где его, как говорится, легче взять». Запомни и ты этот совет и второй: не жди спокойной жизни, завод возрождается и расширяется, будет все больше машин и агрегатов, понадобится все больше людей. И еще запомни, что людей все время надо воспитывать. С тебя, мастера, все время будут спрашивать, как у тебя люди расставлены, кто кого подпирает или дополняет, кто лучше других работает… Вот я не боялся тебя выдвинуть, и ты, при случае, смело подходи к человеку бери его по-братски за шиворот и скажи: «Ну, товарищ, тебе пора дальше шагать!»
Оба засмеялись.
Иван Степанович Лосев оставлял вместо себя Петра Тимофеевича Сотникова, который последнее время работал у него в бригаде первым подручным.
— Золотой человек! — говорил о нем Лосев Яну Невидле. — У него все главное есть!
— А что есть главное? — спросил Ян.
— Чистая душа и мастерство! Однако испытать каждого надо, — добавил Иван Степанович. — Поехал я сюда по-честному, для помощи кленовцам, и уехать должен по-честному, мастера своего дела оставить. Тогда я могу с ясной душой директору и парторгу руку пожать на прощание, — они ведь у нас на Урале родными людьми стали.
После смены все трое неторопливо проверили состояние кузнечного хозяйства Ивана Степановича, выполнение государственных и городских заказов. Для восстанавливаемого городского театра были заказаны лестничные решетки. Рисунок для них составлял Иван Степанович, который и это умел делать.
— А уж ковать тебе с Невидлой доведется, Петр Тимофеич, — сказал Лосев.
Петр Тимофеевич заметил, что у него есть «критика» по поводу боковой части рисунка.
— Если б у нас литейный цех работал и если бы мы эту решетку отливали, дело было бы проще, а вот в ковке этот цветок и вот этот завиток стебля с листком получатся слишком выпуклыми и, чего доброго, цепляться за платье будут. Поднимется по лестнице девушка молоденькая в этаком пышном платьице, со всякими там оборками, а цветочек наш ее хвать!.. Девица потом нас, мастеров, проклянет… А разве мы этого хотели! И по-хозяйски и по художеству рассуждая, всю эту часть рисунка надо повернуть, по-моему, вот так…
И все трое, попеременно передавая друг другу то карандаш, то циркуль, еще кое-где выправили рисунок. Потом все пошли в столовую.
Едва успел Ян сесть за стол, как вбежала Маня, громко хлопая в ладоши:
— Ян, Ян! Чехословацкая передача по радио!
— Где? — вскинулся от неожиданности Ян.
— Да у нас же, во дворе! Сейчас будут передавать!
Когда Ян Невидла выбежал на заводский двор, из черного колокола репродуктора уже раздавался голос диктора:
«Восьмого апреля тысяча девятьсот сорок четвертого года Красная Армия вышла к государственным границам Советского Союза и Чехословакии… Эту весть с восторгом встретил измученный гитлеровскими палачами, но непокоренный народ Чехословацкой республики…»
— Непокоренный народ! — благоговейно повторил Ян и, сняв фуражку, замер, как на посту.
«…Мы находимся на обширном плацу, где происходит смотр войск и парад Чехословацкой бригады, которая завтра отправляется на фронт», — продолжал голос диктора.
Яну Невидле казалось, что он не только слушает, но и сам находится на этом обширном плацу, который описал диктор. Яну будто виделись нежно зеленеющие холмы и рощи, апрельское теплое небо над русской равниной, где, готовясь в бой с лютым врагом, развернулись строем чехословацкие войска. Он слышал, как, братски касаясь друг друга, плещутся по ветру алые флаги Советского Союза и красно-сине-белые флаги Чехословацкой республики. Когда заиграли чехословацкий гимн, у Яна Невидлы жарко забилось сердце. И вдруг словно огонь пробежал в его крови, — он услышал мужественный, спокойный голос, который говорил на чешском языке:
«Перед вами великая цель — освобождение любимой родины… Эта цель стоит борьбы и жертв. Вы пойдете вместе с Красной Армией мстить за муки своего народа…»
Потом русский генерал говорил о том, как чехословацкие воины уже заслужили себе славу в боях у деревни Соколово, на подступах к Харькову.
«В рядах белорусских и украинских партизан бьются поляки, чехи, словаки… Растет боевое единство славянских народов, скрепленное кровью славянских патриотов!»