— Валяй, — сказал Джолион, цокнув языком. — Но сейчас не твоя очередь, а Джека, мать его.

— Ничего, — сказал Чад, — я угощаю.

XXVI(iii).Постепенно подозрение в предательстве кого-то из них рассосалось. Туча вокруг Джолиона развеялась, и он снова повеселел. Разговор зашел о политике. Джолион рассказал об одном известном деятеле, как тот несколько лет назад тайком свел татуировку в виде нацистской свастики. Его татуировка — секрет Полишинеля, уверял Джолион, хотя больше никто из них за столом ни о чем таком не слышал. По словам Джолиона, один его приятель работал в каком-то таблоиде. Парень и рассказал, что газеты приберегают этот рассказ в надежде на вступление того деятеля в борьбу за власть. Тогда они и разоблачат его.

Потом Джек рассказал об одном своем однокласснике, который угодил в исправительный центр для несовершеннолетних и там сделал себе наколку. Он хотел увековечить имя своей тогдашней подружки по имени Нави. Операцию он проводил сам, с помощью булавки, чернильницы и зеркала. Зеркало его и подвело. В результате у него на предплечье внутри большого красного сердца красуется «Иван».

Все засмеялись, выпили. Дэ объявила, что не верит ни единому слову из рассказа Джека, хотя анекдот неплохой. Эмилия потянулась и зевнула.

— Ничего себе! — воскликнул Джек. — Эмилия, похоже, ты заразилась! — Он ткнул пальцем в Марка. — Подхватила марколепсию и скоро станешь марколептиком!

Эмилия изо всех сил старалась не улыбаться.

— Нет, — ответила она, — мне просто скучно… Только немножко, — добавила она, — и вы тут ни при чем. Иногда здесь становится как-то слишком душно и тесно… Стены давят.

— Тогда допивайте и пошли ко мне, — предложил Джолион.

— Дело не в баре, — сказала Эмилия. — Мы больше ничем не занимаемся, кроме этой дурацкой Игры.

Чад собрался возразить, но вдруг Марк замигал глазами и постучал костяшками пальцев по виску.

— Я кое-что придумал! — воскликнул он. — Эмилия, хочешь сменить обстановку? Приглашаю вас всех в пятницу в Лондон на мой день рождения. Не знаю, почему я собирался отметить его здесь. Выходные мы можем провести в доме моей матери. Вот будет здорово, это только что пришло мне в голову! Слушайте, моя сестра сейчас как раз живет у отца, ее спальня свободна. Есть еще кабинет, который можешь занять ты, Дэ. Тебе понравится кабинет моей матери, там полно старых книг, написанных мертвецами. А для вас, — Марк ткнул в Джека и Чада, — я найду спальные мешки. В моей спальне места хватит.

— А как же Эмилия и Джолион? — спросил Джек.

— Повторяю, — Марк заговорил медленно и монотонно, как будто обращался к деревенскому дурачку, — моей… сестры… не будет… дома.

Чаду показалось, будто он слышит похоронный колокольный звон.

— И ее спальня… свободна. — Марк заговорил быстрее: — Так что Эм и Джолион могут спать в ее кровати.

У Чада закружилась голова, ему показалось, что пространство между ними затуманивается. Сдвиг потряс его больше, чем духота в баре.

Джек возбужденно завопил. Почему никто не рассказал ему раньше? В дымке, окутавшей их, его вопли звучали как-то глухо.

Чад посмотрел Джолиону в лицо. Их взгляды встретились. Джолион опустил голову. Джек в притворной ярости начал стучать кулаком по столу, пиво из полных кружек выплескивалось на столешницу.

Лицо Эмилии, лицо Дэ, лицо Джека… Все смотрели на Чада. Марк щелкнул пальцами перед его лицом: щелк-щелк-щелк.

— Чад, выходи из своего ступора!

— По-моему, ты должен был все узнать раньше всех, — сказал Джек. С края стола стекала струйка пива, у его ног образовалась лужица.

— Нет, я ничего не знал, — ответил Чад, сглатывая подступивший к горлу ком, все его внутренности как будто скрутились в тугой узел.

Остальные смотрели на него, поэтому он притворился удивленным и обрадованным. Наверное, получилось неплохо. Вскоре все оставили его в покое и забросали вопросами Джолиона и Эмилию.

Они сидели, держась за руки, их ладони лежали между ними на сиденье.

XXVI(iv).В ту ночь, возвращаясь в свое общежитие на другом берегу реки, Чад пытался скрыть слезы от прохожих. Очень пригодилась бейсболка «Нью-Йорк-Метс», он таскал ее в кармане для экстренных случаев. Ему не хотелось выглядеть здесь слишком американцем, но теперь он надвинул козырек бейсболки низко на лоб.

Его мысли напоминали мотылька, попавшего в абажур лампы: мотылек отчаянно бьется и хлопает крылышками и, опаленный, обессиленный, в конце концов падает. А потом, слегка отойдя от ожога, он снова начинает метаться. И снова падает, и снова взлетает… И каждая новая попытка слабее и бесплоднее предыдущих.

Чад вытер глаза и тряхнул головой. Теперь он мог задать себе вопрос: что хуже — отказ или это?

Что хуже — отказ или это?

В общежитии никто не попался навстречу. Он быстро запер свою комнату, схватил стул, стоящий у стола, и ударил им в стену, потом по одному принялся хватать со стола папки, тетради, салфетку, кофейную чашку с черной гущей и швырял их в картину с изображением английской сельской идиллии. Стекло на картине разбилось вдребезги.