— А еще… останешься живой, на-пи-ши же-не в Си-би…

К раненому подползла Наташа. Ее лицо в крови и поту, рукав гимнастерки распорот, на обнаженном плече ссадина.

Наташа взяла руку бойца, безнадежно покачала головой.

Ахмет осторожно опустил на землю безжизненную голову пулеметчика. Взял винтовку убитого красноармейца, лег и начал стрелять. Выстрел, второй, и магазин опустел.

Тем временем Фомич разобрал пулемет, замок закинул в топь, а ствол зарыл.

— Беги, доченька, может, проберешься каким чудом, беги, — отечески погладив девушку по волосам, проговорил Фомич.

— Назад, дедуся, нет хода…

Наташа не успела досказать, удар прикладом по голове лишил Фомича сознания. Наташе и Ахмету скрутили руки.

У обрывистого берега Белой стоит деревня, искалеченная бурями сосна, толстый сухой сук торчит обрубком руки над рекою.

Ахмет сидит, покачиваясь. Рядом стоит Наташа. Ее руки прикручены веревкой к бокам, гимнастерка изорвана.

Кругом хохочут, издеваются враги.

— Попалась, собачья морда! — выкрикнул кто-то.

— В реку его, свинячье ухо! — требуют другие.

— А эту красотку нам, разговеться, — просят третьи, облизывая губы и дружно гогоча.

Подскакал на взмыленном коне Полубаринов.

— Вот, вашеблагородие, двух приволокли, — доложил Гибин-старший, — что прикажете делать?

— О, сюрприз! Племянница Луки Платоныча?! Приятная встреча, — с гнусной, похотливой улыбкой проговорил Полубаринов, протягивая задрожавшую руку к смуглой груди девушки.

Наташа отшатнулась и плюнула офицеру в лицо.

— О, нет! — прохрипел Полубаринов. — Дешево решила отделаться. Не выйдет! В штаб ее, — вытирая лицо, приказал офицер.

Потом носком сапога приподнял голову Ахмета.

— Шайтан! Мала был — предавал, большой стал — убивал.

— Этого — на сук! — распорядился предатель.

Казаки схватили Нуриева за ноги и поволокли к дереву.

— Что вы делаете, бандиты! — громко вскрикнула Наташа, рванулась и упала, потеряв сознание.

Когда Наташа открыла глаза, ей показалось, что все, что она видит, происходит во сне. К ней галопом мчатся разинцы. Впереди Томин.

Пришпорив коня, Томин нагнал Полубаринова и, словно ком глины на кавалерийских учениях, одним ударом шашки развалил голову предателя.

В погоне за белоказаками сотня проскакала мимо, а Павел кубарем свалился с коня, разрубил веревки. Когда первое возбуждение прошло, он взглянул на девушку и стыдливо отвел глаза.

— Там иголка и нитки, — проговорил Павел, подавая Наташе фуражку.

В этот день кавалеристы Ивана Каширина, переплыв Сим, захватили плацдарм на правом берегу. Под артиллерийским обстрелом противника саперы построили мост. Партизанская армия, разрывая обруч, хлынула на север, захватила станцию Иглино, перерезала железнодорожный путь Уфа — Челябинск.

В Уфе поднялась паника. В Вашингтон от генерального консула Гарриса ушла тревожная телеграмма:

Перевалив через железнодорожную линию, партизанская армия двинулась на север.

Оконфузившиеся белогвардейские газеты были вынуждены признать, что «босяков» не удержать».

В одном белогвардейском листке было написано.

Заметка попала на глаза Куртамышской контрразведке.

Анну Ивановну взяли на допрос. В кабинет ее ввели два вооруженных чеха. Словно откормленный под закол боров, сидел за столом начальник контрразведки Сычев. Заплывшие жиром колючие глаза в упор встретили Анну Ивановну. Она не отвела взгляда.

Этот палач появился в Куртамыше вместе с головным отрядом белочехов. Первыми жертвами его оказались Яков Максимович и Владимир Яковлевич Друговы. Их бросили в тюрьму и каждый день подвергали пыткам.

Куртамышский застенок был переполнен сторонниками Советской власти. Полиции пришлось занять под тюрьму кладовую одного богатея.

И вот очередь дошла до Анны Ивановны.

— Ну-с, мадам, где муж? — спросил Сычев.

— Не знаю я, где муж. Слышала, будто убит в Троицке…