Но увидеть его, увидеть хотя бы разок — вот чего сейчас больше всего хотел Гаген. Пусть от этого будет еще горше, но — будь что будет! Он должен поговорить с ним, рассказать о тайне его рождения. И с его стороны было бы трусостью избегать этого шага, — думал Гаген и тут же спрашивал сам себя: но где же найти Леона?

Гаген задумался, остановившись, но тут же решил для себя: в замке — где же еще! Там и только там держит его эта страшная женщина.

На другой день к нему зашел Бруно и рассказал о своем визите в замок. Гаген успокоил его:

— Пусть молодая графиня пока останется там. Думаю, что с ней ничего дурного не случится. Дни владычества графини сочтены.

— Значит, вы так близки к цели, Этьен?

— Несомненно, я почти у цели, у меня достаточно доводов для обличения графини.

— Однако что-то вас все же смущает?

— Вы правы, друг мой, но и эту последнюю тяжесть с души своей я надеюсь в скором времени сбросить… Леон Брассар нашелся…

— Ваш сын, которого вы долго разыскивали?

— Да, мой сын, которого я хочу увидеть в последний раз, чтобы потерять навсегда. Он у графини Варбург, которая использует его для своих преступных целей.

— И его тоже? О, это ужасно!.. Теперь я понимаю: через Лили и Леона она хочет удержать нас, связать по рукам и ногам.

— Но это не удастся ей, друг мой.

— Как! Вы согласитесь на гибель вашего сына?

— Он уже погиб. Графиня толкнула его на поджог больницы Святой Марии. Но этим она все равно ничего не достигнет… Однако вы не рассказали мне, чем закончились ваши розыски в Бауме.

— Как! Вы разве не слышали о самоубийстве телеграфиста?

— О самоубийстве? Нет. И конечно, именно того самого, который был нам нужен?

— Да, его нашли мертвым на рельсах, довольно далеко от Баума. Причина самоубийства неизвестна.

— Гм… — задумчиво хмыкнул Гаген. — Если бы Митнахт не был сейчас по ту сторону океана, я бы непременно подумал, что тут без него не обошлось. Эта смерть оказала неожиданную помощь графине. С ней исчезает возможность доказать, кто был отправителем телеграммы. Но ничего! У нас и без того довольно доказательств. Главное, что доказаны отравления. И я приложу все силы, чтобы в ближайшее время подтвердить причастность к ним графини и ее сообщника. Ну, а что касается сына… — Гаген тяжело вздохнул. — Есть вещи, через которые иногда приходится переступать — во имя высшей справедливости.

Бруно понял друга. Он видел, как ему тяжело, как он страдает, но не стал приставать со словами утешения, потому что знал: в таких случаях человек должен все пережить в себе.

Прошло несколько дней, и к Гагену вернулось его обычное присутствие духа. Чувство справедливости взяло верх над любовью к сыну.

Довольная улыбка скользнула по лицу графини, когда она вновь увидела входящего к ней Гагена, ведь до сих пор он не дал против нее никаких показаний. Стало быть, решила она, он покорился. На его же непроницаемо-спокойном лице ничего нельзя было прочесть.

— Ваше появление я расцениваю, ваша светлость, как знак того, что вы изменили свое прежнее решение, — сказала Камилла, приглашая садиться. — И я в долгу не останусь: если вы будете в мире со мной, получите вашего сына.

— Я хотел бы видеть Леона Брассара, — сказал Гаген.

— Да, это совершенно справедливое желание.

— Знает ли он о своем прошлом?

— До сих пор не знал, ваша светлость. Леон Брассар по-прежнему считает себя сыном вашего бывшего слуги.

— Где же он?

— Взгляните сюда, ваша светлость, — поманила его графиня, стоявшая у окна.

Внизу во дворе замка стоял Леон Брассар, готовый вскочить на лошадь, которую подводил ему конюх. Гагену хорошо был виден Леон. Ему хотелось позвать его, броситься к нему, задержать, но — поздно. Леон вскочил на лошадь и быстро поскакал по дороге в город.

— Ваше желание исполнено, ваша светлость. Вы воочию полюбовались вашим сыном.

— Он мне не сын, — глухо проговорил Гаген,

Графиня вздрогнула.

— Вы хотите сказать, что он еще не ваш сын? Но уж это ваша вина, — сказала она.

— Он, наверное, давно был бы моим сыном, если бы у него была другая мать, а не вы, Камилла фон Франкен. Он был бы моим сыном, если бы вы не дошли до такого кощунства и не сделали его орудием ваших преступных замыслов.

— Этьен Аналеско! Только от вас теперь зависит, вернете ли вы себе сына. Но не раздражайте меня. Всему есть предел. Обвинениям и оскорблениям — тоже.