После этого они позвали миссис Аткинсон, которая все еще сидела в детской в своем маскарадном костюме, и когда Бут увидел ее и услыхал, как она говорит, подражая Амелии, он признался, что нисколько теперь не удивляется собственному заблуждению, потому что, если бы обе женщины надели одинаковые маски и костюмы, он едва ли сумел бы обнаружить хоть какое-нибудь различие между ними.

Проведя еще примерно полчаса за чрезвычайно приятной беседой, они расстались в прекраснейшем расположении духа.

На следующее утро, проснувшись, Бут обнаружил у себя в кармане письмо, которое отдал ему накануне полковник Бат и о котором, если бы не эта случайность, он никогда бы и не вспомнил.

Однако теперь у Бута пробудилось любопытство и, начав читать письмо, он так увлекся его содержанием, что не мог оторваться, пока не дошел до самого конца; хотя наглые хлыщи с ученым видом глумились над этим письмом, но ни предмет, о котором шла речь, ни сама манера изложения никак не заслуживали презрения.

Но была еще одна причина, побудившая Бута прочитать письмо до конца, и заключалась она в том, что почерк показался ему знакомым: он угадал руку доктора Гаррисона – почерк у священника был очень своеобразный, да и в самом содержании письма видны были все присущие его характеру особенности.

Бут только дочитал письмо во второй раз, как сам священник вошел в комнату. Этому добрейшему человеку не терпелось узнать, насколько успешно удалось Амелии осуществить свой замысел, ибо он питал к ней такую любовь, которую в отзывчивой душе пробуждает уважение без примеси эгоистических соображений, служащих обычно источником нашей любви к женам и детям. Что касается детей, то Природа с помощью очень тонких и искусных доводов внушает нам, что они часть нас самих; а до тех пор пока мы питаем сердечную склонность к женам, та же самая Природа без устали находит красноречивейшие аргументы, дабы внушить нам пристрастие к ним. Но для пробуждения в душе человека привязанности, подобной той, какую священник питал к Амелии, Природа вынуждена прибегать к логике такого рода, которую плохой человек так же неспособен постичь, как слепой от рождения – учение сэра Исаака Ньютона о цвете. [320] И тем не менее, эта логика не более трудна для понимания, нежели та, согласно которой оскорбление влечет за собой гнев, опасность – страх, а похвала – тщеславие; и так же просто может быть доказано, что доброта влечет за собой любовь.

Доктор первым делом осведомился, где его дочь (он часто именно так называл Амелию). Бут сообщил, что она еще спит, поскольку провела беспокойную ночь.

– Надесь, она не заболела из-за этого маскарада? – встревожился священник. Бут ответил, что Амелия, как он думает, будет себя чувствовать, когда проснется, как нельзя лучше.

– Просто треволнения этой ночи были, мне кажется, несколько чрезмерными для ее нежной души – вот, собственно, и всё.

– Надеюсь в таком случае, – заметил доктор, – что вы не только никогда не будете больше настаивать на том, чтобы она посещала подобные увеселения, но и поймете, что на ваше счастье вам досталась жена, у которой хватает благоразумия избегать места подобных развлечений; возможно, ошибаются те, кто изображают их такими прибежищами порока и соблазна, что любая добродетельная женщина, осмелившаяся там появиться, рискует своей репутацией, но все же они, несомненно, служат местом шумных сборищ, бесчинств и невоздержности, присутствовать при которых никак не подобает скромной и благонравной замужней христианке.

Бут ответил, что глубоко сознает свою и ошибку и не только не станет отныне уговаривать жену снова пойти на маскарад, но и сам больше не ступит туда ни ногой.

Доктор счел такое решение весьма похвальным, после чего Бут объявил:

– Мне хорошо известно, дорогой друг, что не только благоразумию жены, но и вам я обязан тем, что она не была вчера вечером на маскараде.

И тут он признался священнику, что ему уже известна хитрость, к которой прибегла Амелия. Добряк доктор был чрезвычайно доволен успехом придуманной им уловки, а также и тем, что Бут нисколько на него не в обиде.

– Между тем, сударь, – продолжал Бут, – ко мне попало вчера письмо (его отдал мне вчера на маскараде благородный полковник), которое написано почерком, удивительно похожим на ваш, и я готов почти поклясться, что оно написано вами. Да и манера изложения очень напоминает вашу. Вот оно, сударь. Признаете ли вы, доктор, свое авторство или нет?

Священник взял письмо и, лишь мельком взглянув на него, сказал:

– Полковник собственноручно отдал вам это письмо?

– Да, собственноручно, – ответил Бут.

– Что ж, в таком случае, – воскликнул доктор, – более бесстыжего негодяя, чем он, свет еще не видывал. Неужели он вручил его вам с видом победителя?

– Он вручил мне его со свойственным ему важным видом, – подтвердил Бут, – и посоветовал прочесть для собственной пользы. Сказать по правде, я несколько удивлен тем, что он счел необходимым вручить это письмо именно мне, а не кому-то другому, ибо не нахожу, что заслужил репутацию такого мужа. Хорошо еще, что я не так быстро обижаюсь, как другие.

– Мне очень приятно убедиться, что вы не из их числа, – заметил доктор. – Вы повели себя в данном случае, как подобает человеку здравомыслящему и истинному христианину, ибо с вашей стороны было бы, несомненно, величайшей глупостью, равно как и прямым вызовом благочестию рисковать своей жизнью из-за дерзкой выходки дурака. До тех пор, пока вы уверены в добродетельности своей жены, презрение к подобным поползновениям негодяя свидетельствует лишь о вашей мудрости. Ведь ваша жена и не обвиняет его в прямом покушении, хотя и замечала в его поведении достаточно такого, что оскорбляло ее щепетильность.