Шрифт:
– Ах, восхитительный Гомер, – воскликнула миссис Аткинсон, – насколько же он выше всех других поэтов!
– Прошу прощения, сударыня, – сказал доктор, – я совсем упустил из вида, что вы у нас знаток древности; правда, я и понятия не имел о том, что вы так же хорошо знаете греческий, как и латынь.
– О, я не претендую на то, чтобы быть судьей в греческой поэзии, – отозвалась миссис Аткинсон, – но думаю, что все же немного пойму Гомера; по крайней мере, если буду время от времени заглядывать в латинский перевод. [327]
327
Как уже указывалось выше, греческие тексты печатались обычно с параллельным латинском переводом.
– Прошу вас, сударыня, скажите тогда, – осведомился доктор, – как вы относитесь в таком случае вот к этим строкам из речи Гектора, обращенной к Андромахе: [328]
– Es [] , , . [329]А как вам нравится образ Гипподамии, [330] которая, будучи самой хорошенькой девушкой и самой искусной рукодельницей своего времени, заполучила себе в мужья одного из лучших воинов Трои? Если не ошибаюсь, Гомер в числе прочих ее достоинств называет и благоразумие, но вот что-то не припомню, чтобы он хоть раз представил нам ученую женщину. Не находите ли вы, что это довольно-таки серьезное упущение для столь восхитительного поэта? Впрочем, Ювенал [331] вполне вознаградил вас за это упущение, поскольку он достаточно подробно рассказывает о познаниях римских дам своего времени.
328
Андромаха – жена Гектора; не застав ее дома и возвращаясь на поле битвы, он увидел Андромаху, идущую от ворот Трои с ребенком на груди после тщетной попытки разыскать мужа; далее доктор цитирует «Илиаду» (VI, 490–492); пер. Н. Гнедича.
329
330
Гипподамия – героиня с таким именем фигурирует в различных греческих мифах. Здесь, видимо, речь идет о сестре троянского героя Энея и дочери Анхиза, Гомер упоминает о ней в песне XIII, строки 431–433; Гипподамия стала женой Алкафоя.
331
Ювенал (ок. 60 г. – ок. 127 г.) – римский поэт-сатирик; доктор несомненно имеет в виду его VI сатиру, направленную против римлянок, их нравов, причуд и распущенности; среди прочего Ювенал смеется над теми из них, кто притязает на знание греческого языка; поэтому слова доктора о том, что Ювенал «вознаградил» ученых женщин – саркастическая реплика по адресу миссис Аткинсон (Ювенал, VI, 434–456).
– Какой же вы насмешник, доктор, – сказала миссис Аткинсон. – А что в том плохого, если женщина ученостью своей не уступает мужчине?
– Позвольте мне в таком случае задать вам другой вопрос, – сказал доктор. – А что плохого в том, если мужчина в искусстве владения иглой не уступает женщине? И, тем не менее, скажите мне честно, с большой ли охотой вы вышли бы замуж за мужчину с наперстком на пальце? Неужто вы серьезно считаете, что иголка так же уместна в руке вашего мужа, как и алебарда?
– Что касается воинских доблестей, то здесь я на вашей стороне, – ответила миссис Аткинсон. – Гомер и сам, как я хорошо помню, заставляет Гектора сказать жене, что воинское поприще [332] … одним словом, то, что по-гречески обозначается словом… полемос, [333] это есть занятие, приличествующее только мужчине, и я полностью с ним согласна. Мужеподобные женщины, какие-нибудь амазонки, мне так же ненавистны, как и вам; но, скажите на милость, что вы находите мужеподобного в учености?
332
«Илиада», VI, 490–492.
333
полемос ( – др. – греч.) – брань, война.
– Поверьте мне, решительно ничего мужеподобного, верьте слову. А что до этой вашей полемос, то я считаю это поистине дьявольским занятием. Не зря Гомер повсюду характеризует этим словом Марса.
– Дорогая моя, – попытался урезонить жену сержант, – вам, пожалуй, лучше не спорить с доктором, потому что, честное слово, вам с ним не тягаться.
– А вас я попросила бы не вмешиваться, – вскричала миссис Аткинсон, – потому что кто-кто, а уж вы никак не можете быть судьей в таких делах.
При этих словах священник и Бут разразились громким хохотом, и даже Амелия, как она ни боялась обидеть приятельницу, и та не могла удержаться от легкой улыбки.
– Вы можете смеяться, джентльмены, сколько вам угодно, – молвила миссис Аткинсон, – однако я благодарю Бога за то, что вышла замуж за человека, который нисколько не завидует моей учености. Я почитала бы себя несчастнейшей из женщин, достанься мне в мужья какой-нибудь чопорный педант, придерживающийся вздорного мнения, будто различия пола влекут за собой и различия в умственных способностях. Почему бы вам в таком случае честно не признать справедливость мнения турок, будто у женщин вообще нет никакой души? [334] Ведь вы, в сущности, утверждаете то же самое.
334
Одно из распространенных в тогдашней Европе мифических представлений о верованиях и обычаях турок; об этом уже упоминается в комедии Фаркера «Уловка щеголя» (IV, 5); кузина Филдинга Мэри Уортли Монтегю, одна из образованнейших женщин своего времени, писала во время своего путешествия в Константинополь, что это примитивное представление; на самом деле турки считают, что души женщин не столь возвышенны и потому не могут быть допущены в рай, предназначенный для мужчин, но и для всех хороших женщин тоже припасено счастливое место, где им предстоит пребывать в вечном блаженстве (см.: Montegue M.W. Complete letters / Ed. R. Halsband, Oxford, 1965. Vol. 1. P. 363).
– Дорогая моя, – воскликнул сержант, чрезвычайно встревоженный тем, что его благоверная так разъярилась, – вы, видимо, не совсем правильно поняли доктора.
– А вас, дорогой, – вскричала миссис Аткинсон, – я просила бы воздержаться от высказываний на сей счет… Надеюсь, у вас, по крайней мере, мои умственные способности не вызывают презрения.
– Нисколько, уверяю вас, – ответил сержант, – и, надеюсь, что и вы никогда не станете с презрением относиться к моим; ведь мужчина, я думаю, может иметь голову на плечах и не будучи ученым.
В ответ на его слова миссис Аткинсон густо покраснела, и доктор, опасаясь, что он слишком далеко зашел, начал постепенно смягчать разгоревшийся спор, в чем ему всячески помогала Амелия. Благодаря их совместным усилиям удалось слегка успокоить бурю, разыгравшуюся в душе миссис Аткинсон, или, по крайней мере, не дать ей немедленно разразиться; эта буря обрушилась впоследствии со всей неистовостью на голову несчастного сержанта, который, видимо, усвоил из военного ремесла одно правило, а именно: разрушения, причиняемые пушечным ядром, пропорциональны противодействию, встречаемому им на своем пути, и успешнее всего ослабляет силу удара мешок с шерстью. Руководствуясь этим правилом, сержант проявил необходимое терпение, а мысль о мешке с шерстью, возможно, вызвала у него в свой черед другую – о пуховой перине, так что ему удалось в конце концов успокоить жену и настолько ее умиротворить, что она совершенно чистосердечно воскликнула: