– Одно я скажу насчет вас, дорогой мой: я искренне убеждена, что хотя вы и не можете похвастаться ученостью, но зато ни один мужчина на свете не обладает вашей рассудительностью, а я, должна вам признаться, считаю, что от нее куда больше пользы.

Что же касается священника, то о нем у миссис Аткинсон сложилось далеко не столь благоприятное мнение; и с этого дня она утвердилась в уверенности, что он просто самодовольный педант; и никакие усилия Амелии не могли с тех пор ее разубедить.

Утром того же дня доктор попрощался с четой Бутов, поскольку собирался спустя час-другой уехать из Лондона на неделю вместе со своим старым приятелем, с которым наши читатели имели возможность немного познакомиться в конце девятой книги и о котором у них, вероятно, сложилось не слишком благоприятное впечатление.

Более того, я вполне отдаю себе отчет в том, что уважение к доктору со стороны некоторых моих читателей теперь, возможно, несколько поколебалось, коль скоро он так легко поддался на грубую лесть пожилого джентльмена. Если подобные критики и отыщутся, мы от всей души посочувствуем как им, так и доктору, но в том и состоит наш долг, чтобы исполнять роль правдивого историка и описывать человеческую природу такой, какова она на самом деле, а не какой нам хотелось бы ее видеть.

В тот же самый день, когда Бут после обеда гулял в Парке, он встретил там полковника Бата, который тотчас же осведомился у него о судьбе письма, отданного им Буту накануне на маскараде; Бут немедленно возвратил ему это письмо.

– Вы не находите, – спросил Бат, – что оно написано с большим чувством собственного достоинства и… и обладает глубокой силой убеждения?

– Но я все же немало удивлен тем, – ответствовал Бут, – что кому-то пришло в голову написать такое письмо именно вам.

– Мне! – недоуменно переспросил полковник Бат. – Что вы хотите этим сказать? Надеюсь, вы не воображаете, будто кто-то осмелился написать такое письмо мне? Будь я проклят, да если бы я знал человека, считающего, что я способен совратить жену друга, да будь я проклят, да я бы тогда…

– Я полагаю, сударь, – воскликнул Бут, – что ни одна живая душа не осмелилась бы подписать такое письмо своим именем; и, как видите, оно без подписи; так сказать, анонимное послание в прозе.

– О какой там еще угрозе идет речь? – вскричал полковник. – Что вы хотите этим сказать? Да позор на мою голову, если бы я, получив такое письмо, не обыскал весь мир и не успокоился до тех пор, пока не нашел бы его сочинителя. Будь я проклят, если бы я не добрался до самой Ост-Индии и не оторвал бы ему нос.

– Он бы вполне это заслужил, – согласился Бут. – Но прошу вас, сударь, объясните, как это письмо попало к вам?

– Оно досталось мне от шайки наглых молодых бездельников, – пояснил полковник, – один из которых читал его вслух, взобравшись на стул, в то время как остальные пытались подвергнуть осмеянию не только это письмо, но и благопристойность, добродетель и религию. Да вы, должно быть, видели этих молодчиков или, по крайней мере, слыхали о них в Лондоне; такие, как они, будь я проклят, только позорят род человеческий; жалкие щенки, у которых буйство, бесстыдство, наглость и богохульство сходят за остроумие. Да если бы мои барабанщики были такими же тупицами, как эти хлыщи, я бы, не раздумывая, изгнал их из своего полка кнутом.

– Так, выходит, вы не знаете, кому было предназначено это письмо? – осведомился Бут.

– Послушайте, лейтенант, – вспылил полковник, – я считаю ниже своего достоинства отвечать на ваш вопрос. Мне еще надо подумать, не следует ли мне счесть себя оскорбленным подобным предположением. Уж не воображаете ли вы, сударь, что я знаком с таким проходимцем?

– Я не думаю, полковник, – отвечал Бут, – что вы стали бы поддерживать близкие отношения с таким негодяем по собственной воле, но ведь любому человеку, имеющему знакомых, следует считать большой для себя удачей, если среди них не окажется несколько проходимцев.

– Ну, что ж, дитя мое, – сказал полковник, – в таком случае я на вас не в обиде. Я знаю, у вас не было намерения меня оскорбить.

– Я полагаю, что ни одна живая душа не отважилась бы на это, – заметил Бут.

– Признаться, и я такого же мнения, – кивнул полковник, – да я, собственно, на сей счет и не сомневаюсь, будь я проклят. Но ведь вы же сами прекрасно знаете, дитя мое, насколько я в этом отношении щепетилен. Да если бы я сам когда-нибудь женился, я бы раскроил череп любому мужчине, посмевшему бросить на мою жену бесстыдный взгляд.

– Еще бы, ведь это самое тяжкое из всех возможных оскорблений, – подтвердил Бут. – Как прекрасно выразил это Шекспир в своем «Отелло», сказав, что это все равно, что

– Этот Шекспир, я вижу, был славный малый! – воскликнул полковник. – И к тому же, разумеется, очень неплохой поэт. Ведь это, кажется, Шекспир написал пьесу про Хотспера? [336] Вы должны помнить эти строки. Я затвердил их почти наизусть, потому что никогда не пропускал эту пьесу, если ее давали на театре в то время, когда я бывал в Лондоне: