– А чего мне бояться? Я знаю этого Боя едва ли не с рождения. И его отца знаю. Отвратительный человек. Думаю, тебе известно, что титул он себе купил. А вся эта чепуха о «службе своей стране» – просто цветистая ложь. Он больше служил государственной казне, откуда ловко подворовывал. Одно время он регулярно играл с Бекенхемом в карты. Постоянно жульничал, а потом еще и увиливал от уплаты карточных долгов. Пытался обставить старину Берти Данрейвена на пару тысяч фунтов, а для того это целое состояние. Но честь за деньги не купишь. Правда, об этом мало кто знает. – Леди Бекенхем наклонилась и поцеловала Венецию. – А теперь постарайся хотя бы немного поспать. Ты ужасно выглядишь. Адель, сделай сестре горячего молока.

Когда бабушка удалилась, Адель вопросительно поглядела на Венецию:

– О чем она говорила?

– Ты про что?

– Ты же знаешь: про то, что пойти характером в маму – это настоящее богатство.

– Ничего я не знаю, – вяло ответила Венеция. – Слушай, меня сейчас опять начнет тошнить. Адель, не надо никакого молока. Принеси воды.

Адель принесла кувшин ледяной воды, налила сестре стакан. Выйдя в коридор, чтобы вернуть кувшин на кухню, она вдруг остановилась и задумчиво посмотрела на дверь материнского кабинета. Затем, глотнув воздуха, открыла дверь и вошла.

Через десять минут Адель вернулась в их гостиную.

– Венеция, ты не поверишь. Честное слово, ты просто не поверишь.

Венеция бросила на нее усталый взгляд:

– Что у тебя в руках?

Адель держала в руках большой конверт из плотной пергаментной бумаги. Услышав вопрос сестры, она извлекла из конверта какие-то документы.

– Взгляни-ка на эти бумажки. И подумай о бабушкиных словах. Это брачное свидетельство наших родителей. Видишь дату? А теперь смотри сюда. Это свидетельство о рождении Джайлза. Он родился через шесть месяцев после того, как они поженились. Что ты думаешь об этом?

Венеция посмотрела на сестру, и у нее впервые за эти дни порозовели щеки.

– Так, – только и сказала она. – Подождем, пока она вернется домой. Это все, что я могу сказать.

Через три дня «Таймс» и «Телеграф» объявили о предстоящей свадьбе Венеции, дочери леди Селии и мистера Оливера Литтона, и мистера Чарльза Генри Уорвика, старшего сына сэра Реджинальда Уорвика.

«А вдруг мать была права и мне не следовало выходить за Боя замуж?» – с грустью думала Венеция. Где-то глубоко внутри у нее стал появляться страх, что мать действительно была права. После рождения Генри отлучки Боя из дома лишь участились. Нет, он был очень рад рождению сына и несколько раз в день навещал малыша и Венецию. Именно навещал. Венеция ощущала эти появления мужа как визиты. Пробыв с нею и ребенком непродолжительное время, Бой исчезал надолго, причем не только из детской, но и из дома.

Венеция пыталась упрекать его, но он отделывался учтивыми туманными фразами, только злившими ее. Бой утверждал, что хочет дать ей время окончательно прийти в себя после родов. Его слова вызывали у Венеции досаду и даже злость, однако это никак не отражалось на гладком, улыбающемся лице Боя. Венеция чувствовала себя несчастной и покинутой, и такое состояние оставляло ее лишь на короткое время. Она все еще была слишком слаба, чтобы вернуться во внешний мир, начать куда-либо выходить и выезжать, развлекаться и устраивать жизнь, которую она надеялась устраивать вместе с Боем. Адель вновь стала ее единственной спутницей.

Да, Адель, которой она нанесла такую душевную рану и которая так мужественно и великодушно простила сестру. Потом мысли Венеции переместились на Генри – ее новую любовь: очаровательное создание с темными волосиками, темными глазами и робкой улыбкой. Малыш еще только учился улыбаться и теперь, сидя у нее на руках, улыбался все чаще. У Венеции потеплело на сердце. Какие бы чувства Бой ни испытывал к ней, какой бы несчастной и одинокой ни была сейчас Адель, все это отступало на задний план перед мыслью, что у нее есть Генри. С ним Венеция забывала обо всем.

– Грядут трудные времена. Я не шучу: они не за горами. Все ближе и ближе, – сказал Дадли Карлайл по прозвищу Дюк, откидываясь на спинку стула и глядя на Лоренса.

Они обедали в Йельском клубе – этом оплоте традиций и привилегий, находящемся невдалеке от Центрального вокзала. Дюк весьма восхищался Лоренсом. Сам он был на двадцать лет старше и успел в третий раз жениться. Карлайл был биржевым маклером и стремительно богател. Его состояние уже достигало кругленькой суммы. С Лоренсом он познакомился все на той же Уолл-стрит и вскоре пригласил на прием по случаю недавно купленного им особняка на Пятой авеню, который находился в нескольких сотнях ярдов от дома Эллиотта, где тот жил в неменьшей роскоши, но один. Аристократические манеры Дюка и вашингтонский акцент, присущий потомственным богачам, надежно скрывали безмерную алчность и безжалостность, которые скорее подошли бы какому-нибудь дружку Аль Капоне [13] , чем члену Ист-Хэмптонского гольф-клуба. Его нынешняя жена Лейла – холодная блондинка – всерьез увлеклась Лоренсом и зашла так далеко, что призналась ему в этом. Но Лоренсу были дороже хорошие отношения с Дюком, и он тоже с достаточной откровенностью заявил Лайле, что она его не интересует.

– Вы хотите сказать, что это больше чем рецессия? – спросил Лоренс.

– Да, именно это я и хочу сказать. Надвигается кризис, причем значительный. Он неминуем. Температура в финансовых котлах достигла опасной точки. Вчера вечером я обедал с издателем «Коммершел энд файненшел кроникл». Он говорил, что Уолл-стрит потеряла рассудок.

– Интересно. И что бы вы посоветовали мне в этой ситуации? – спросил Лоренс.

– Естественно, продавать. Но спокойно, день за днем. Зачем создавать панику? Конечно, могут настать времена, – Дюк посмотрел на Лоренса, – когда нужно будет продавать, причем быстро.