Все, что можно было предусмотреть для общества подобного рода, было предусмотрено, включая страхование жизни Селерена. Мейер оставлял за собой право подписать страховой полис по своему усмотрению. Брассье не был включен в эту статью, словно бы в нем и не было большой необходимости.

Было также особо оговорено, что никакие иные украшения, кроме изготовленных на улице Севинье, ни продаваться, ни выставляться в витрине не будут.

— Ну вот! Надеюсь, я подумал обо всем. Мой принцип состоит в том, что в любом деле выгоду должны получать обе стороны, в этом духе и составлен контракт.

Брассье заметил:

— Я не совсем понимаю статью седьмую… Вы предусматриваете, что по истечении трех лет общество может быть упразднено по вашему требованию…

Почему эта статья носит односторонний характер?

— Потому что я беру на себя все расходы по обустройству магазина, а это будет стоить дорого. К тому же в первые месяцы и даже в течение первого года мы будем работать в убыток, и этот убыток я тоже беру на себя. Мысль понятна. Я оказываю доверие вам обоим. Но, как всякий проект, этот тоже может оказаться не таким успешным, как мы предполагаем.

Я устанавливаю трехлетний срок. Если по истечении этого времени наше дело будет приносить убыток, я оставляю за собой право выйти из него без финансовых претензий, предоставив вам возможность искать другого инвестора…

Больше нет возражений?

— С моей стороны нет, — сказал Брассье.

— Нет, — пробормотал Селерен, слушавший вполуха.

Адвокат вынул из кармана золотую ручку, протянул ее в первую очередь Мейеру и положил перед ним четыре экземпляра контракта.

— Подпишите здесь, — Мне не привыкать, вы же знаете…

Потом наступила очередь Брассье поставить свою подпись четыре раза, а затем — Селерена.

Мейер, должно быть, нажал электрический звонок, скрытый под обивкой, и, как по волшебству, появился официант с бутылкой шампанского урожая 1929 года.

— Вот как делаются дела, мсье Селерен. В воскресенье утром я еще не был с вами знаком. Сегодня четверг — и мы уже компаньоны, что бы нас впереди ни ожидало.

Он захохотал.

— За здравие нашего нового общества!

То ли из какой-то бравады, то ли сам не зная почему, Селерен осушил три бокала подряд, а так как он пил вино за обедом да еще портвейн в качестве аперитива, то голова у него закружилась.

Внезапно он поднялся и ушел, ни с кем не попрощавшись. Он был во власти своих черных мыслей. Что подумала бы Аннет, если бы присутствовала на подобной церемонии и видела, в каком он состоянии? Он брел по улицам наобум.

Селерен был почти что в своем районе. Всю свою жизнь он был трезвенником. Он не мог припомнить, чтобы хоть раз был пьян.

В конце набережной Турнель он вошел в бистро, хотя на ногах держался уже не очень твердо.

— Мне коньяк. Большую рюмку.

Он облокотился о стойку и посмотрел в зеркало позади бутылок. Хозяин был в рубашке без пиджака и в синем фартуке. В бистро никого не было, кроме рыжего кота, который подошел потереться о него.

— Гляди-ка! — сказал Селерен вполголоса. — Вот кому я интересен…

Потом он снова взглянул в зеркало. Хозяин, который многое повидал, обратился к нему с улыбкой:

— Это уже не первый, верно?

— Не первый что?

— Не первый бокал коньяка…

— Знаете, мсье, вы ошибаетесь. Я только что пил шампанское «Поммери» урожая тысяча девятьсот двадцать девятого года… Три бокала… Нет, четыре… А до того пил шамбертен… А до шамбертена… Уже не помню…

— Сейчас вы будете мне рассказывать, что были в «Серебряной башне»?

— И это будет истинная правда… Я там был в отдельном кабинете…

Наверное, я становлюсь пьяницей… Я должен был начать спиваться раньше, когда умерла жена, но как-то не подумал об этом… Повторите…

— Думаете, стоит?

— Не бойтесь… Я скандалить не буду… Я человек безобидный… Понимаете — безобидный…

И он показал язык своему отражению в зеркале.

Он никак не мог прикурить сигарету, потому что у него тряслись руки.

— Я живу на другом берегу Сены, на бульваре Бомарше, но мне не хочется прямо сейчас возвращаться домой… Мне нужно зайти в мастерскую… Без меня им не обойтись… Это замечательные ребята, лучшие среди ювелиров Парижа…

— Вы ювелир?